— Не за что. — Она помолчала. — Пётр, будьте осторожны. Анонимные приглашения, по моему опыту, бывают двух видов: либо кто-то хочет вам помочь, либо кто-то хочет за вами понаблюдать, причем далеко не с лучшими намерениями. И второе случается чаще.

Я кивнул, допил чай и откланялся. Ольга, много лет проработавшая в Палате Учета и Регистрации Артефактов, наверняка знала, о чем говорила.

На аукцион я взял с собой Сему.

Ася осталась в лавке: кто-то должен был торговать, и спорить с этой логикой она не стала. Впрочем, перед уходом она вручила мне листок с пометками к каталогу, исписанный мелким, плотным почерком, и тихо сказала:

— Лот двадцать второй. Не забудь.

— Не забуду, — пообещал я, снова улыбнувшись.

Аукцион проходил на Большой Гильдейской, в здании, которого я раньше не видел: двухэтажный дом с тяжёлым каменным фасадом и двумя колоннами у входа. Внутри всё было обустроено добротно, с расчётом на людей, привыкших тратить деньги: паркет, лепнина на потолке, ряды стульев с мягкой обивкой.

Зал был заполнен наполовину, и я заметил несколько знакомых лиц. Толстый антиквар с лорнетом сидел в четвёртом ряду, перекладывая каталог с колена на колено. Женщина в шляпе, та самая, что перебила меня на подсвечнике у Штиглиц, устроилась слева, ближе к проходу; она заметила меня и коротко кивнула, я кивнул в ответ.

Мы с Семой сели с краю, ближе к выходу, по привычке: видеть зал, не привлекая внимания. Сема оглядывался с тихим любопытством; он на аукционе был впервые.

— Пётр Алексеевич, — шепнул он, наклонившись, — а зачем тому мужчине очки без дужек?

— Это пенсне. Ему, может быть, так удобнее.

Сема кивнул и замолчал, хотя по лицу было видно, что вопросов у него накопилось ещё с десяток.

К нам подошёл распорядитель, невысокий мужчина во фраке, с папкой в руках, наклонился и негромко произнёс:

— Господин Воронов? Вам просили передать.

Он протянул мне сложенный вдвое листок. Почерк был незнакомый, крупный. Всего несколько слов: «Лот 14. Не пропустите. Будете должны». На мой вопрос, кто именно просил, распорядитель виновато развёл руками: записку оставили заранее, при регистрации, а имя отправителя ему неизвестно.

Я перечитал записку и убрал во внутренний карман, потом пробежался глазами по каталогу, но четырнадцатый лот в нем даже не указывался, а значит был оценен очень низко.

[Организаторы аукционов могут не до конца понимать специфику каких-то вещей или ошибаться в ценности, но я сильно сомневаюсь, что они могли бы проворонить что-то настолько важное, что тебе об этом аж записку прислали.]

— Просто запомним, — ответил я беззвучно.

Торги начались ровно в полдень. Распорядитель поднялся за кафедру, оглядел зал и постучал молоточком. Первые три лота ушли быстро, и я следил за залом, привыкая к ритму, лицам, манере торгов. Публика была серьёзнее, чем на аукционе Дивалина: меньше перекупщиков, больше коллекционеров и лавочников.

На четвёртом лоте я поднял руку. Набор аптекарских весов, стартовая пятьсот, конкуренции почти не было, и я забрал их за семьсот пятьдесят.

Именно тогда я его заметил.

Мужчина сидел в третьем ряду, чуть правее центра. Лет под сорок, может чуть старше: возраст, когда самонадеянность молодости давно сменилась расчётом, но усталости ещё нет.

Высокий, сухощавый, с узким лицом и аккуратно подстриженной бородкой, которая добавляла его чертам резкости. Костюм тёмно-серый, дорогой, сшитый по мерке, с безупречными лацканами.

На запястье поблёскивала цепочка от часов, на мизинце — перстень с гранатом в тонкой оправе. Каталог лежал у него на колене закрытым: кажется, он знал содержание наизусть.

Он поднял руку на пятом лоте, и я обратил внимание также на то, как он это сделал: спокойно, двумя пальцами, едва заметным жестом. Так поднимают руку люди, которые бывают на аукционах каждую неделю.

— Тысяча двести, — объявил распорядитель.

Я поднял, он ответил, без раздумий, без колебаний, и на двух тысячах я отступил. Лот не стоил больше полутора, и тратить бюджет на принцип в первые же минуты было глупостью.

На девятом он забрал зеркало в бронзовой раме, которое Лавка оценила в восемь тысяч: я дошёл до семи, он ответил семью с половиной и не дрогнул. На одиннадцатом перехватил набор измерительных призм, за которые я готов был биться серьёзно, но его потолок оказался выше моего.

Я понял, с кем имею дело. Это был не «котелок»: котелок с аукциона Штиглиц перебивал всё подряд, по инструкции, не разбираясь в предметах и не задумываясь о цене.

Этот человек действовал иначе: прицельно, выборочно, забирая только самые ценные позиции. Он знал, за что стоит платить, и платил ровно столько, сколько нужно для победы. Трюк с провокацией на переплату здесь не сработал бы: этот человек не вёлся на ажиотаж и не перебивал ставки из азарта. К тому же бюджет у него был значительно больше моего, и он умел им распоряжаться.

Когда распорядитель объявил лот четырнадцатый, помощник поставил на демонстрационный столик чернильницу. Небольшая, размером с ладонь, из потемневшего металла; серебро (или что-то, выглядевшее как серебро) местами позеленело от времени, крышка была украшена тонким орнаментом, стёртым почти до неузнаваемости. В комплекте к ней шло изящное стеклянное перо, правда, с отломленным хвостиком.

Я прислушался к часам, и Лавка ответила почти сразу.

[Ничего, милый. Мана не фонит, контуров не вижу, структура пустая. Если там и есть что-то, оно замаскировано так, что вне моих стен мне не пробиться.]

Никто в зале не поднял руку. Секунд через десять распорядитель уже готовился перейти к следующему лоту.

— Пятьсот, — сказал я.

— Пятьсот рублей, раз. Два. Продано.

Чернильница досталась мне без борьбы. За пятьсот рублей я купил предмет, в котором ни я, ни Лавка не видели ровным счётом ничего, исключительно на доверии к анонимной записке.

Разумным это назвать было сложно, но интуиция подсказывала, что записку писал человек, знавший больше моего и имевший причины оставаться неизвестным. К тому же пятьсот рублей все-таки не были какой-то заоблачной суммой.

В перерыве, когда участники разошлись размять ноги, я остался на месте. Мужчина тоже не встал, просто откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Потом повернул голову и посмотрел на меня.

— Воронов, — сказал он. Голос был негромкий, с лёгкой хрипотцой. — «Лавка Чудес», набережная Тихого канала.

— Мы знакомы? — спросил я.

— Заочно. — Он чуть наклонил голову. — Дмитрий Савельев. «Артефактория», Садовая, двадцать три.

Ещё одна лавка артефактов, а значит, конкурент.

— Слышал о вас, — сказал я, хотя не слышал.

— А я о вас. В последнее время вашу лавку упоминают довольно часто. Быстро растёте, Воронов. Людям нравится. — Он улыбнулся. Улыбка была вежливой и совершенно холодной. — Мне всегда приятно, когда в нашем ремесле появляются новые лица. Освежает рынок.

Фраза звучала комплиментом, но тон говорил другое. Савельев не радовался новому лицу на рынке, он оценивал, насколько это лицо для него опасно, и заранее обозначал дистанцию, а также то, кто тут главный.

— Благодарю, — ответил я.

Он кивнул, отвернулся и снова сложил руки на груди. Разговор был окончен: короткий, информативный, без лишнего слова. Визитная карточка, предъявленная в две фразы.

Сема, сидевший рядом, наклонился ко мне.

— Пётр Алексеевич, а этот, с бородкой, он нехороший? — просто спросил он.

— С чего ты взял?

— Глаза. Он улыбался, а глаза нет.

Наблюдательность у Семы иногда была поразительной.

— Запомни его, — сказал я.

— Запомнил.

Торги возобновились и Савельев продолжил забирать лучшие лоты с прежней холодной методичностью. Я лавировал: отступал там, где его бюджет делал борьбу бессмысленной, и бил точечно по позициям, которые он пропускал.