Кабинет был обжитым. Здесь кто-то работал каждый день, и работал серьёзно. Ещё одно доказательство: недавно этот дом и эта деревня были нормальным, функционирующим хозяйством.

— Сема, — сказал я. — Держи его.

Сема подошёл, наклонился, скрутил ему руки, прижал к животу, сам сел ему на ноги. Тот дёрнулся, попытался вывернуться, но в таком состоянии сил у него было ненамного больше, чем у котёнка, пойманного за шкирку.

— Пустите! Это мое! — он забрыкался, попытался вывернуться. Сема перехватил его крепче, но без грубости. — Я буду… буду… жаловаться… — голос слабел с каждым словом. — В управу… к губерна…

Глаза закрылись. Голова откинулась набок. Раздался храп.

Переход от буйства к глубокому сну занял секунд пять. Не больше. Сема аккуратно отпустил его, потом поднялся. Немного подумав, взял с диванчика небольшую подушку и подложил ему под голову. Выпрямился, отряхнул руки.

Ася уже расстёгивала саквояж. Я закрыл дверь кабинета, чтобы никто не помешал, хотя мешать было некому: кроме нас и мужчины на полу, на первом этаже не было ни души.

Ритуалы она провела в том же порядке, что и у Олега, чтобы убедиться. Пепельная проба, потом нить отклика. Результаты были теми же.

Третий ритуал, проба на иммунитет, занял столько же времени. Ася работала молча и сосредоточенно, и мы с Семой стояли в сторонке, не мешая. Минута. Две. Три. Четыре.

Ася убрала руку от виска мужчины, открыла глаза и посмотрела на собственную ладонь. Потом на меня.

— Иммунитет есть, — сказала она.

Но, как оказалось, на этом еще ничего не закончилось.

Четвёртый ритуал был новым.

Ася достала из саквояжа холщовый мешочек с крупной серой солью. Опустилась на колени и начала высыпать тонкую дорожку вокруг лежащего мужчины, замкнутым кругом. Рука двигалась ровно, без рывков, и линия получилась аккуратной.

После чего Ася подожгла соль своим синим пламенем, та ярко вспыхнула, но потухла без какого-либо заметного эффекта уже через пару секунд. Но судя по лицу Аси, так и должно было быть.

Прошла минута. Соль начала менять цвет. Не вся сразу: зерно за зерном, медленно. Белая полоса на паркете темнела, становилась грязно-бурой. По внутренней стороне дорожки соль потемнела до почти чёрного.

Ася повернулась к нам.

— Этот человек является главной целью проклятого предмета, — сказала она. Голос вернулся к прежнему, рабочему тону. — Но у него врождённый иммунитет. Он не умирает, но перетягивает на себя основную часть эффекта. Проклятие расходится от него во все стороны уже ослабленным. Поэтому деревня пьёт, но не вымирает. За три недели в эпицентре никто не погиб только благодаря ему.

Мужчина на полу храпел. Босые ноги торчали из-под полы фрака, лицо было спокойным, почти безмятежным. Человек, который, сам того не зная, спасал от смерти целую деревню.

— Предмет? — спросил я.

— Не при нём. Нужно искать, — ответила колдунья.

— Можешь выследить?

Ася посмотрела на меня с лёгким раздражением.

— Я не собака, — сказала она.

— Ася.

— Да, могу. Но нужен постоянный контакт с объектом проклятия. С ним, — она кивнула на спящего мужчину. — Проклятый предмет тянет к нему ману, и если я подключусь к этому потоку, смогу определить направление.

— Сема, — сказал я. — Забирай его и пошли искать.

Сема кивнул. Подошёл к мужчине, легко поднял и закинул на правое плечо. Мужчина свесился головой назад, фрак задрался, босые ноги качнулись в воздухе. Храп не прервался ни на секунду. Сема поправил хватку и выпрямился. На его лице не было ни усмешки, ни недовольства, наоборот, виднелось максимальное сосредоточение. Он явно относился к происходящему очень серьезно и ответственно.

Ася положила левую руку на макушку мужчины. Правую подняла, раскрыла ладонь.

На ладони вспыхнуло синее пламя. Оно немного покачалось, потом вытянулось, сузилось в тонкую полосу и наклонилось вбок, чуть вверх. Указывало на стену. Вернее, на то, что было за ней и выше: второй этаж.

— Туда, — указала Ася.

Процессия получилась необычная. Сема шёл первым, с мужчиной во фраке на плече. Ася за ним, левая рука на макушке мужчины, правая с синим пламенем вытянута перед собой. Я замыкал. Если бы кто-то увидел нас со стороны, зрелище вызвало бы вопросы, на которые я вряд ли смог бы ответить без долгих объяснений.

Лестница на второй этаж была широкой, с резными перилами из тёмного дуба. На площадке между этажами сидел ещё один слуга, привалившись к стене, с пустой бутылкой в обнимку. Мы обошли его.

Сема двигался осторожно, стараясь не задеть спящего. Ася шла следом, не отнимая левой руки от макушки мужчины, и синее пламя на её правой ладони освещало лестничный пролёт холодным мерцающим светом.

На втором этаже стало яснее, почему в доме было так тихо: все были здесь.

Горничная лежала на ковре в коридоре, лицом вниз, в фартуке и чепце. Рядом ведро с, судя по цвету, вином на донышке, и тряпка. Дальше, у окна, сидел мужчина в ливрее, привалившись к подоконнику. За следующей дверью, в маленькой комнате, на полу спали двое: женщина в кухонном переднике и мужчина в рабочей одежде, свернувшиеся в углу. Бутылки стояли рядком у стены, пять штук, все пустые.

Ещё одна дверь была распахнута. Спальня, просторная. На незастеленной кровати лежал молодой человек лет тридцати. Темноволосый, с чертами, похожими на нашего мужчину во фраке. Старший сын, вероятно, так что теория о том, что Сема тащил графа, подтверждалась.

Лицо у молодого человека было бледным, глаза закрыты, но дышал он ровно. На тумбочке стояла початая бутылка и стакан. В отличие от остальных, он был в постели, а не на полу. То ли повезло оказаться рядом, то ли хватило сил дойти. Может быть иммунитет частично передался по наследству? Не знаю.

Все лежали вповалку, среди пустых бутылок, в случайных позах, в которых их застал сон. Коридор пропитался кислым запахом перегара и немытых тел. Тяжёлое зрелище.

Однако мальчика я не нашёл. Ни в коридоре, ни в комнатах, мимо которых мы проходили. Младший сын, тот самый, с даром мага, отсутствовал. Разбираться было не время, но забывать не следовало.

Пламя на ладони Аси вело уверенно: вдоль коридора, мимо закрытых дверей, к дальней комнате справа. Дверь была приоткрыта. Ася толкнула её ногой.

И перед нами предстала курительная комната с баром.

Стены обшиты тёмным деревом. Кожаные кресла, низкий столик с пепельницей, полки с бутылками, большей частью пустыми. Тяжёлые шторы на окне были задёрнуты наполовину, и в полумраке комнаты пахло табаком и спиртным. Ловец снов на моей груди, ощутимо нагревавшийся с самого второго этажа, теперь буквально жёг.

Посреди комнаты на подставке-колонне из тёмного дерева стояло серебряное ведро для шампанского. В ведре, на бархатной подушке тёмно-красного цвета, лежал позолоченный штопор. Подставка стояла на самом видном месте, в центре комнаты, как музейный экспонат.

Пламя на руке Аси вытянулось к штопору, натянулось и погасло. Ася убрала руку с макушки мужчины и опустила правую ладонь.

— Здесь, — сказала она тихо.

Сема осторожно опустил мужчину на широкий кожаный диван у стены. Тот всхрапнул, перевернулся на бок и затих. Фрак скомкался под ним, босые ноги свесились с края.

Мы подошли к подставке. Сема остановился в шаге, Ася подошла ближе.

Штопор выглядел красиво: позолота, гранёная рукоять, витая спираль. На бархатной подушке он смотрелся нарочито торжественно. Кто-то выставил его сюда с заботой, на почётное место. Плюс серебряное ведро, начищенное до блеска, подушка без единой складки.

И от него буквально несло. Мана била плотной, густой волной. Тёмная, тяжёлая, та самая, что я чувствовал от Олега Пирогова, от мужчины во фраке, от всего дома. Только здесь, рядом с источником, она была уже даже не в десятки, а в сотни раз сильнее.

Я отступил на полшага, прежде чем заставил себя остановиться. Две недели обучения чувствительности к мане имели свои недостатки: я ощущал то, что предпочёл бы не чувствовать.