Зато я знал одно. Я уже прожил эти дни плохо — и второй раз так же не проживу.

Из дому я вышел позже обычного — и вовсе не потому, что проспал. Проспать после смерти трудно: тело вроде целое, а внутри всё равно кто-то сидит у края кровати и ждёт, что снова перестанет хватать воздуха. Я задержался нарочно: застегнул Мирин оберег у неё под воротом ещё раз, хотя шнурок и так держал. Пересчитал медяки на хлеб, ошибся на одну, пересчитал заново. Выслушал от Миры, что богатые люди так долго деньги не считают, поэтому мы точно не богатые.

— Дверь запри, — сказал я ей у порога.

— Сам запри.

— Мне наверх.

— А мне жить в доме, который ты заперёшь не с той стороны?

Спор был старый, домашний, бессмысленный. В прошлый раз я уже в этом месте думал о светочах, о Делне и о том, как бы не опоздать. Теперь стоял на крыльце, держал ладонь на косяке и слушал, как снизу Бричен ругается с верёвкой, как тележка молочника гремит на выбоине, как Мира сопит от возмущения, что её опять пытаются сделать маленькой.

— Ладно, — сказал я. — Запирай ты.

Она подозрительно прищурилась и протянула:

— Ты сегодня уступаешь. Это хуже болезни.

— Я расту как человек.

— Поздно начал.

Она захлопнула дверь у меня перед носом, тут же открыла на щёлку и показала язык. Я помахал ей. Она фыркнула, но засов всё-таки двинула. Серебро оберега на миг блеснуло у неё под воротом, и меня так резко потянуло вернуться, что я почти сделал шаг назад.

Не вернулся.

Первое правило, понял я уже на крыльце: если у тебя есть второй раз, это ещё не значит, что можно бесконечно стоять в дверях.

Я пошёл вверх, к Веретену.

Нижний Кальдер встретил меня тем же утром, только теперь он был для меня уже не чудом — рабочей поверхностью. Выбоина у второй лавки, провал у третьей, плоский камень с крестообразной царапиной. Молочник должен был прокричать сипло ещё раз у поворота к пекарне; прокричал. Мальчишка с обручем обогнал меня на Медном мосту, споткнулся о собственную пятку и через десять шагов обронил обруч у воротного столба.

Деревянный стук получился точно таким, как я помнил.

Я остановился — помогать там было нечему, мальчишка уже бежал обратно, ругаясь словами, которые ему точно не разрешали дома. Просто постоял, пока обруч катился, качнулся у столба и лёг на бок. Доказательство вышло смешное, куда там до великих пророчеств: обруч, молочник, выбоина. Но именно такие мелочи держат день на месте крепче любой клятвы.

Мир повторялся, и я повторялся вместе с ним, только со шпаргалкой в голове.

На углу пекарни вынесли первый хлеб. Запах ударил тёпло, жирно, почти больно. В прошлой жизни я прошёл бы мимо, потому что опаздывал и потому что хлеб не наш. Сегодня остановился на три вдоха, вдохнул, запомнил. Потом заставил себя идти дальше: каждая лишняя минута была не бесплатной. Её не нужно было бояться, как раньше, но и бросаться ею, как медяком в сточную канаву, я не собирался.

К девяти я всё равно опоздал.

Делн стоял у входа в зал практикума со списком в руке — серый, ровный, справедливый. Такой человек, которому можно сказать конец света, а он сначала спросит, почему ты без формы.

— Вереск, — сказал он, не поднимая глаз. — Последним. И опоздание.

— Да, куратор.

Он поднял глаза. Видимо, ожидал оправдания, привычного моего «дома задержали» или молчаливого съёживания. Ничего не получил, только кивок. Делн поставил пометку, и перо скрипнуло, как и должно было. Я впервые в жизни услышал этот скрип и не сжался.

Зал был тот же: холодный камень у глухой стены, низкие окна, меловая пыль, мокрая шерсть, чужая уверенность. Светочи лежали на столах мёртвыми стеклянными яйцами. Я сел на своё место и сразу нашёл глазами Ровена через два стола: закатанный рукав, чернильная клякса у большого пальца. Камень у него в ладони уже имел тонкую косую трещину у основания.

Я мог сказать. Я знал точные слова. «У тебя трещина в светоче. У основания. Не дави резко». Они стояли во рту готовые, как инструмент, который сам ложится в руку. Я даже почувствовал, как язык поднимается к нёбу, — и опустил его.

Мстительность была тут ни при чём — в ней было бы даже проще признаться. Мелочная радость, гадкая и быстрая («пусть теперь сам»), мелькнула и ушла. Я промолчал потому, что уже однажды потратил правоту впустую, — и потому, что сегодня проверял не Ровена: себя. Слова не переходят между попытками, если их раскидывать без веса.

Ровен влил силу резко — камень вспыхнул, трещина зажглась синей жилкой и лопнула. Щёлкнуло сухо, по залу прокатился колкий холодок выпущенной маны. Кто-то ахнул. Кто-то прыснул. Делн поморщился и сказал не туда:

— Дольган, не дуйте на соседей.

— Это не я, — буркнул Ровен.

Он оглянулся. Нашёл меня глазами. Ждал, наверное, ухмылки, подсказки задним числом, чего-нибудь, за что можно схватиться. Я смотрел на половинки светоча и молчал. От этого молчания на языке остался неприятный вкус.

Правота, сбережённая до случая, тоже имеет цену.

Когда очередь дошла до меня, я взял свой светоч и не стал смотреть на зал. Камень был целый, холодный, на гранях меловая пыль от чужих пальцев. Внутри — простой учебный узел, знакомый до скуки. Тело моё было прежним: маленькая чашка под рёбрами, осторожный поток, привычный страх наступить на дно. А вот руки помнили другое.

Я подвёл нить не силой, а шагом. Взял. Отпустил. Дал узлу самому лечь на место. Снова взял. Снова отпустил. Не тащить ведро на вытянутой руке, а качать воду короткими движениями, как учил Тойн, когда мы ещё не знали, что учимся спасаться от смерти.

Светоч налился ровным светом. Не ярким — до яркого мне всё ещё было как до неба пешком, — но ровным: без дрожи, без жёлтого грязного края, без той жалкой болезненной тусклости, которую я привык выдавать за свой предел.

Делн прошёл мимо, остановился на полшага и наклонил голову.

— Ровно, — сказал он.

Одно слово — даже не похвала: измерение. Но в прошлый раз он сказал «ярче», и в прошлый раз я не мог дать ярче. Теперь он увидел другое. Я чуть не рассмеялся прямо над светочем и едва удержал лицо.

Вот оно.

Тело не взяло с собой ни силы, ни усталости, ни ожога у горла. Предметы остались на своих местах. А умение осталось во мне — мозолью на руке: её уже не видно, но она всё равно знает, где держать инструмент.

Я остался после практикума в пустом зале. Обычно в это время я доставал оберег Миры и, прячась за углом стола, доделывал то, что не успел дома. Сегодня карман был пуст от этой работы: шнурок уже лежал у неё под воротом. Я сидел у глухой стены и слушал, как после расхода медленно набирается резерв. Капля. Пауза. Ещё капля.

Так же мало, так же медленно.

Второе правило было уже не таким приятным: тело вернули не лучшим. Просто вернули.

Я попробовал ещё одну проверку — самую безопасную из тех, что смог придумать.

Делн задержался в коридоре у доски объявлений, выравнивая лист с расписанием. Он делал это всегда: снимал криво прибитую кнопку, переставлял на полпальца выше, отступал, смотрел, поправлял снова. В прошлой жизни, когда я пришёл к нему с концом света, он сказал мне: «Тонкие слышат свой страх». Добро сказал. Почти ласково. От этого фраза и застряла хуже грубой насмешки.

Я остановился рядом, будто разглядывал расписание.

— Куратор, — сказал я. — Тонкие правда слышат свой страх?

Делн повернул голову — не резко. Сначала посмотрел на меня, потом на список в моей руке, которого у меня не было, потом снова на меня. В его лице не мелькнуло узнавания. Никакой тени: «я уже говорил тебе это». Никакой неловкости человека, пойманного на собственной фразе. Только на полмгновения он запнулся — как запинаются о смутно знакомый запах — и потёр висок. Это могло значить всё. Это могло не значить ничего. Я записал результат как мутный, первый мутный за день, и решил перепроверить на ком-нибудь ещё.