Та, которая сказала: крикни.

— Сегодня без светочей, — сказал Тойн, когда я поднялся на третий виток раньше всех, как он велел. — Сегодня за стеклом пойдём. И заодно гляну, выучился ты отпускать или так и будешь таскать ведро на вытянутой руке.

Он собирался не суетясь, как делал всё: свинцовый короб под осколки, моток ветоши, кожаные рукавицы — обтёртые до блеска на больших пальцах и нигде больше. На стол легла узкая щипцовая скоба, пузырёк с гашёной солью, две полосы мокрой кожи. Значит, шли не гулять. Я давно научился читать Тойна по таким мелочам лучше, чем по словам, а слов он берёг ещё пуще, чем я. Рукавицы, стёртые только на больших пальцах, говорили о нём всё, что он сам о себе говорить не любил: всю жизнь он брал помалу и точно, потому что брать помногу ему было нечем. Сильный хватает горстью. Тойн брал по одному.

— А почему я? — спросил я. — У вас есть подмастерья поспособнее.

— Поспособнее есть, — согласился он, не оборачиваясь. — Поглазастее нет. На осыпи глаз дороже силы. Там не жечь надо, там разбирать. Идём, болтун.

Мы спустились в Кальдер и пошли через него насквозь — мимо Медного моста с его семью пролётами, мимо рыбного ряда, где торговки уже драли глотки, мимо нашей лавки канатчика. В окне второго этажа мелькнула Мирина макушка: она что-то увлечённо втолковывала коту, и кот, судя по позе, проигрывал спор так же безнадёжно, как давеча воротный страж. Я не стал окликать. Незачем ей было знать, что брат с утра идёт к стене. К стене в нашем доме относились так же, как весь Кальдер: помнили, что она есть, и старались не поминать вслух, будто стена была покойником, о котором неловко.

Мы шли на восток, и город менялся с каждым кварталом. Дома жались ниже, окна щурились уже, ставни на них висели крепкие, кованые, в две петли, какие не вешают там, где спят спокойно. Лавок становилось всё меньше, кабаков всё больше. У порога одной харчевни сушилась связка дозорных плащей, все с одинаковой серой полосой пыли по подолу. Люди здесь смотрели на чужака внимательнее и дольше — привычка тех, кто живёт у края: всякое новое сперва проверь, не беда ли оно. А потом дома кончились разом, как обрезанные, и началась стена.

У восточных ворот — рабочих, узких, для дозора да для таких, как мы, — нас остановил караульный. Немолодой, обветренный до цвета стены, с алебардой, которой он явно чаще колол хворост, чем врагов.

— Тойн. Опять за стеклом. — Он отодвинул засов без лишних вопросов; видно, мастер ходил тут не впервой. — Гляди недолго там. Нынче пустошь дурит.

— Пустошь всегда дурит, — отозвался Тойн. — На то и пустошь.

— Не так дурит. — Караульный сплюнул, оглянулся на серую даль и понизил голос, хотя слышать его было некому, кроме нас. — Зверьё к стене жмётся. Третий день. Лисы, зайцы, давеча волк прошёл под самой кладкой — на людей ноль внимания, прёт от пустоши, будто там пожар. — Он пожевал губами. — А позавчера Кетиля-разведчика отрядили на дальние швы, поглядеть, отчего зверьё бежит. Не вернулся Кетиль. — Помолчал. — Бывает, конечно. Дело такое. Но…

Чего «но», он не договорил. Махнул рукой, в которой не было ответа.

— Идите уж. Только недолго, мастер. И мальца своего далеко не пускай.

— Зверьё чует раньше людей, — буркнул Тойн, когда ворота закрылись за нами, и сказал это себе, вполголоса, — я бы и не услышал, если б не привык ловить то, чего вслух не говорят. — Зверьё дурак, да нос умный.

Я запомнил и зверьё, и волка под кладкой, и Кетиля, который не вернулся. Отложил, как откладывают осколок, в котором ещё не разобрал, спящий он или с дурью внутри, — на потом, когда будет чем разбирать.

У стены я бывал и раньше — из окна, мельком, проездом, не вглядываясь. Я думал, что знаю пустоши. Я был неправ, как всякий, кто знает что-то лишь из окна.

С гребня стены пустоши открывались целиком, до самого горизонта, и это было не серое ничто, каким их малюют в нижнем городе сказочники для пугливых детей. Это было хуже. Это была земля, которая не могла решить, чем ей быть. Местами — обычная степь: рыжая трава, ветер, далёкая птица. А местами трава росла стеклом и звенела под ветром тонко, как бьётся посуда в соседней комнате; местами тёк ручей — и тёк он вверх по склону, неспешно и деловито; стояли рощи камня, выросшего за одну ночь в одну сторону, словно их причесала чья-то огромная ладонь да так и забыла причесать обратно. И сквозь всё это, далёкими швами на шкуре мира, тянулись разломы — трещины, из которых прямо сейчас совсем ничего не лезло, и от этого делалось только хуже, потому что ты стоял и ждал, когда полезет.

А я ещё и видел.

Там, где другой увидел бы просто диковинную землю, я читал потоки — и потоки здесь были больны. В живом месте — в реке, в дереве, в человеке — сила течёт ровно, по руслу, как ей положено от начала. Здесь русла были перекручены. Сила пустоши шла рывками, завязывалась в узлы сама на себе, рвалась и срасталась не там, где надо, — будто кто-то взял исписанную набело страницу мира, скомкал в кулаке, а потом наспех разгладил ладонью и сделал вид, что так и было. Я глядел на стеклянный камыш — и в нём дрожал узор, который не должен дрожать. Глядел на ручей, бегущий вверх, — и видел: никакого волшебства, просто под ним порвано то самое, что держит «низ» внизу. Это было как смотреть на человека и видеть сквозь кожу кости, сломанные и сросшиеся неправильно. Красиво издали. Страшно вблизи. И больно — тому, кто умеет читать.

— Не пялься, — не оборачиваясь, сказал Тойн. Он уже спустился по наружной лесенке к подножию стены, в осыпь, куда ветер намывал то, что выбрасывали разломы. — Пустошь это любит. Чем дольше смотришь, тем больше ей есть за что зацепиться. Работай.

За ним спустился и я — и не сразу понял, куда мы пришли. Понял, когда увидел справа, шагах в полусотне, старое русло, заросшее по краям тем самым стеклянным камышом, тихое, рыжее, безобидное на вид.

Заводь.

Я не был здесь четыре года. Я и не знал, что стекло берут именно тут, — а может, знал, но не позволял себе сложить одно с другим, как не позволяешь языку лезть к больному зубу. Здесь вскрылась та трещина. Отсюда не вернулись отец и мать. Их не нашли — на разломе не находят, — и потому у меня не было ни могилы, к которой прийти, ни места, которого избегать; было только вот это русло, над которым теперь деловито собирал в короб осколки чужой старик, не знавший, что я знаю, что это Заводь.

Тот день я помнил осколками — так и помнят всё дурное: кусками, которые потом не сложить. Помнил, что было раннее утро и тянуло гарью с востока, сладкой, неправильной. Помнил, как мать в дверях завязывала отцу шарф — он отмахивался, торопился, ему было некогда, а она всё равно завязала, обстоятельно, на два оборота, и это оказалось последним, что я от них видел: её руки на его шее и узел шарфа. Помнил чужого дозорного, поймавшего меня за шиворот на полпути, — большого, как тот, у которого Мира потом отнимала обед, — и его «куда, мелкий», и как я бился у него в кулаке и держался за удары собственного сердца, потому что больше ничего, ничего не мог. Я и сейчас не знал точного числа погибших у Заводи: в листках тогда писали разное, кто шесть, кто девять. И это незнание царапало меня все четыре года едва ли не больнее самого горя. Будто разлом не только забрал их, но и стёр запись о том, кого именно недосчитались.

Я ничего не сказал. Я умею не говорить — это устройство головы. Но руки у меня на миг сделались чужими, и Тойн, который не оборачивался, вдруг проговорил в пространство, ни к кому:

— Дурное место. Хорошее стекло, дурное место. — Он катнул мне под ноги первый осколок. — Тут, говорят, лет пять как трещина была. Народ полёг. — Пауза, короткая, в один удар сердца — как раз настолько, чтобы я понял, что он понял. — Так что бери, что годно, и пойдём отсюда. Незачем тут рассиживаться. Ни нам, ни кому.

И всё — ни поворота, ни взгляда, ни вопроса. Просто решил уйти отсюда поскорее — ради меня, ни единым словом этого не назвав. И я был благодарен ему за это молчание больше, чем за любые правильные слова, какие говорят в таких случаях люди, не умеющие молчать. Тойн умел заботиться только так: действием, вполоборота, не глядя в глаза. Как чинят чужую вещь — молча и хорошо, а похвалы и благодарности пусть подождут за дверью.