Гарь ещё держалась в воздухе, оседала на язык горьким. Под бревном валялась обгорелая щепка с остатком клейма — обычное управское клеймо, каким метят казённые дрова. Я зачем-то повертел её в пальцах и бросил обратно в золу. Где-то за стеной перекликался обход, в городе звонили к вечерне, жизнь шла своим чередом — обыкновенная, шумная, ничего не знающая.

И тогда, на обгорелом бревне, ко мне пришло то, ради чего, наверное, и стоила вся эта неделя беготни.

Слова можно стереть. Свидетеля можно запугать. Тело — сжечь. Всё, что проходит через человека и через бумагу, мой враг умеет убирать, потому что человек забывчив и пуглив, а бумага горит. Но есть одно, чего он убрать не может, не переделав весь город заново. Работу в камне. Руну, посаженную в гранит хорошей рукой полтораста лет назад. Бумага горит, чернила выцветают, свидетель отрекается — а узор в камне держится, пока жив камень. Его нельзя вынуть из описи. Его можно только переделать — а переделку я как раз и умею читать лучше всего на свете.

Город сам себе хроника. Если оборона была — она вписана в его стены, заслонами вместо слов. И если её снимали — снимали тоже в камне, и след остался в камне, и этого следа никакой костёр не развеет.

Мне больше не нужно было доказательство для Делна. Делн не поверит и камню — он не умеет читать камень, для него стена это просто стена. Мне не нужно было доказательство ни для кого. Мне нужно было увидеть самому, своими руками, всю работу целиком — и тогда решать, что с ней делать, уже не гадая, не мерещится ли.

Я встал с бревна. Колени затекли, в спину тянуло гарью с кострища. Я пошёл домой через весь город, и впервые смотрел на его старые стены не как на стены. Я смотрел на них как на единственного свидетеля, которого нельзя запугать, сжечь и вырезать из описи; на свидетеля, который полтораста лет молчал, потому что его никто не спрашивал на его языке. А я спрошу.

В тот же вечер я сказал Тойну коротко:

— Бумаги нет, её вынули. Свидетели есть, но их научили молчать. Тело сожгли вчера. Доказательства мне не собрать — он раньше меня всё прибрал.

Тойн отложил работу.

— Значит, сдаёшься, — сказал он, и я услышал в его голосе надежду: пусть бы сдался, пусть бы остался жив.

— Нет, — сказал я. — Значит, перестаю искать там, где он уже всё убрал. Бумагу убрал. Людей убрал. Огнём убрал. А камень — нет. Камень ему не по зубам, его пришлось бы перекладывать весь, целым городом. Я пойду читать камень. Старый город, древняя кладка, до которой ничьи руки не дошли. Если Течь была — она там. Если оборону сняли — это тоже там. Мне нужно не доказательство, мастер. Мне нужно увидеть.

Тойн долго молчал, глядя на свой оплавленный обломок. Потом полез в ящик и выложил передо мной старую, замусоленную карту нижнего Кальдера, какие чертят для себя мастеровые: где какой колодец, где старая кладка, где чинить ходили деды.

— Тогда начни со Старого города, — сказал он хмуро. — С холма у Кривого колодца. Туда руки не дошли — ни у землемеров, ни у тех, кто чистил хроники. — Он придержал карту ладонью, не отдавая сразу. — Только читай тихо. Камень молчит, а люди нет. Ходи, как гуляешь. И если найдёшь, что искал, — не радуйся. В нашем деле, чем вернее сойдётся, тем хуже.

Я взял карту. Она была тёплая от его руки.

Доказательства я за ту неделю так и не добыл — ни одного, какое можно положить кому-нибудь на стол. Зато добыл кое-что, чего не искал: понимание, что я не сумасшедший. Сумасшедшему не выскребают свиток из описи за сто лет до его рождения. Против сумасшедшего не приучают молчать целый город. Пустота вокруг меня была кем-то тщательно выметена, и тот, кто её выметал, был настоящий, и работа его была настоящая, и значит, настоящим был и я. Это было плохое утешение. Но другого мне в ту неделю не выдали. А я научился у Тойна брать то, что дают, и не привередничать.

Я свернул карту, спрятал за пазуху и пошёл домой. Мира не спала — ждала меня, как всегда, вполглаза. Я сварил ей крупу, доплёл обещанный завиток на обереге, выслушал про кота-капитана и про дочку зеленщика и не сказал ей ни слова — ни про опись, ни про костёр, ни про Гарвена. Пусть у неё ещё немного побудет «через три года». Но в ту ночь, уложив её, я не стал, как прежде, сидеть у окна и считать чужой пульс в бессильной тоске. Я расстелил на полу Тойнову карту и при свете светоча-заморыша стал размечать, с какой стены начну. У меня после всей этой недели было наконец не «всё пропало», а маршрут. А с маршрутом я кое-как ладил.

Прежде чем спрашивать камень, я решил в последний раз спросить живых. Город я уже спросил, и он ответил мне пустой полкой, сожжённым костром и опущенными глазами. Но Гарвен-лесник, отказывая, обронил слово, которое я унёс, как занозу: кто чует и молчит — живёт. А ещё он обронил между затяжками — сплетней, не предупреждением: у белых камней неспокойно, ухарь с Сенного двора повадился ломать межевые знаки на диковины; кромочные его, по слухам, выследили. «Возьмут со дня на день. Перед межой долго не воруют». Он говорил про городских. А я всю ночь над Тойновой картой думал про тех, кому молчать незачем — кто не ходит под управой и не боится, что снимут с поста.

Да, я зарёкся искать свидетелей. Но зарекался я в городе. Кромка городом не была.

Утром я сказал об этом Тойну. Он, по своему обыкновению, сперва договорил с тем, что держал в руках, — у него в тисках стоял латунный обод от фонаря, — и только потом повернулся ко мне вместе с табуретом.

— К кромочным, — повторил он без вопроса. — Та-ак.

— Они живут у самой пустоши. Если она дышит — они слышали раньше моего. И им никто не запретит сказать.

— Сказать — да, — согласился Тойн. — Тебе. У костра. А свидетелем в управу кромочный не пойдёт, и не потому, что боится. Просто город для них — чужая мастерская. Кто ж ходит чинить чужую мастерскую даром.

— Тогда зачем вы меня не отговариваете?

— Затем, что отговаривать тебя — это как мокрое полено уговаривать гореть. И мне всё равно надо к ним послать. — Он кряхтя слез с табурета, полез под верстак и выволок плоский ящичек, перевязанный пенькой. — Соль гашёная, воск, две катушки медной протяжки. Осенняя плата за стекло. Лучшее разломное стекло мне носят с кромки, — не всё ж самому по осыпям ползать. Отнесёшь — будет тебе и повод, и лицо. Купца с поручением межа терпит.

Он протянул мне ящичек — и не разжал пальцев, пока не договорил.

— Теперь слушай, и слушай так, как ты камни слушаешь. К меже без зова не суйся. Дойдёшь до белых камней — дальше ни шагу. Положишь ладонь на камень и отдашь свет. Сколько не жалко. И будешь ждать. Придут — твоё счастье. Не придут — повернёшься и уйдёшь, и это тоже будет ответ. И не торгуйся там. У них цена одна, и назначают её не тебе.

— Откуда вы всё это знаете?

— Оттуда же, откуда всё остальное. Сорок лет у стены. — Он отвернулся к ободу. — Отец мой с ними менялся, и дед менялся. Раньше полгорода знало, как у белых камней стоять. Теперь вот — я да ты. Тоже, если подумать, стёртая вещь, только её никто не выскребал. Сама истёрлась. Или помогли.

Я вышел с ящичком под мышкой и с холодком в груди: чужие слова легли рядом с моими мыслями плотнее, чем хотелось бы.

Мире я сказал, что иду за стекло, к стене, по Тойнову делу, вернусь к сумеркам. Это была правда без одного куска, и Мира, как всегда, безошибочно посмотрела ровно в то место, где куска не хватало.

— К стене — это куда?

— К восточным воротам.

— К стене, — повторила она, — это в какую сторону от стены?

— Чуть-чуть наружу. По тракту. Там до сих пор ходят люди, Мира, это не пустошь, это кромка. Тойн ходил туда сорок лет, и у него до сих пор обе руки.

— У Тойна, — сказала она, — и спроси, сколько у него знакомых, у которых не обе.

Она сунула мне в карман горбушку — насильно, как всё, что считала нужным мне всучить, — и взяла с меня слово вернуться до темноты не «постараюсь», а полное, с повторением вслух. Слова она взвешивала, как Тойн взвешивал воск: на свой безмен, без скидок. Я повторил. Засов за мной двинулся раньше, чем я дошёл до поворота лестницы.