Под Кривым колодцем Ворон тоже был жив — не памятью и не кошмаром: где-то в городе, за камнем и слоями чужой тишины, он спокойно шёл по своей работе. Не знал, что одна из крошек, смахнутых со стола, проснулась обратно.

Тойн сейчас ворчал в мастерской над линзой, Ровен ещё не лопнул светоч, Ирис ещё не знала моего имени, Мира ещё не умела гаснуть совсем.

Всё было цело. Радости от этого было мало — хотелось осторожно ходить, как ходят среди разложенных на полу деталей: одно неловкое движение — и рассыплется не то, что нужно.

— Алекс! — крикнула Мира из-за стола. — Ты воду ставишь или на улицу жениться смотришь?

Я вздрогнул. Потом впервые за это утро по-настоящему улыбнулся.

— На воду, — ответил я. — Жениться дорого.

— И правильно, — сказала она. — Тебе бы сначала крупу полюбить.

Чугунок я поставил. Руки делали привычное: уголь, щепа, искра, вода. Резерв шевельнулся, но я не дал ему пойти на пустяк, обошёлся огнивом. Маленькая экономия. Глупая почти. Только теперь вся моя жизнь снова состояла из маленьких экономий, и каждая могла пригодиться.

Огниво с первого раза не взяло. Я ударил второй, третий, слишком резко, высек искру на край рукава и едва не подпалил нитку. Мира цокнула языком, отобрала у меня трут и положила ровнее.

— Вот поэтому я и наблюдаю, — сказала она. — Ты без меня всё сожжёшь и скажешь, что так надо было.

— Так надо было, — сказал я машинально.

— Видишь?

Я засмеялся. Коротко, хрипло; смех вышел непривычный, давно не пробованный. Мира посмотрела настороженно, но довольная собой. Искра наконец легла как надо, сухая щепа приняла огонь, и маленькое жёлтое пламя пошло вверх, лизнуло дно чугунка. Очень маленькое пламя, до замка и семи поясов ему было далеко. Просто огонь, который можно развести руками, если руки не трясутся.

Крупу я отмерил. В прошлый раз насыпал на щепоть меньше; помнил, как Мира потом соскребала последние зёрна со стенки миски и делала вид, что сыта. Теперь добавил щепоть. Потом ещё половину. Мира заметила сразу.

— Богатеем?

— У меня сегодня приступ щедрости.

— Это точно болезнь.

Она встала на цыпочки, чтобы заглянуть в чугунок, и носок снова сполз ей на пятку. Я машинально наклонился поправить. Она отдёрнула ногу.

— Я сама.

— Знаю.

— Ты сегодня всё время говоришь «знаю» так, будто правда знаешь.

С ложкой над чугунком я замер. Крупа падала в воду медленно, отдельными зёрнами, и каждое оставляло крошечный круг на поверхности.

— Не всё, — сказал я. — Меньше, чем кажется.

— Это хорошо, — решила Мира. — Люди, которые всё знают, скучные. Делн, например.

Делн был не скучный. Делн был усталый, справедливый и смертельно опасный для любого, кто пришёл к нему с невозможной правдой. Но Мире я кивнул. Пусть на это утро Делн останется скучным. Мир имел право ещё несколько минут быть маленьким.

Пока вода ловила тепло, я сел к столу и разложил оберег.

Мира тут же подтянулась ближе. Подбородок в кулаки, глаза в мои руки. «Придерживает». В прошлый раз я раздражался на это почти ласково, потому что под её взглядом начинал вести линию красивее, чем надо. Сейчас её взгляд держал меня на месте лучше всякой руны.

— Так ты всё-таки доделывал ночью, — сказала она с торжеством.

— Доделывал.

— А врёшь плохо.

— Это у меня от недосыпа.

Она подумала и кивнула, решив принять объяснение на время.

Я взял четвёртую прядь. На этом шнурке я умер. Не телом — тело добила чужая точная работа и моя собственная пустая чашка. Но последней болью был именно он: три пряди из четырёх, обещание к вечеру, девочка за столом, которая будет ждать. «Выпросил бы ещё день», думал я тогда — не на подвиг, на эту малость: довести хоть что-то до точки.

Мне дали не день.

Мне дали всё утро обратно.

Руки дрожали. Я положил их на стол ладонями вниз, переждал, пока дрожь уйдёт в дерево. Мира ничего не сказала. Только сдвинула ближе маленький моток кожи — помогала, как умела. От этой серьёзной помощи у меня снова защипало глаза, но я уже умел прятать воду лучше, чем в первые минуты.

Я начал плести — медленно, без украшения, без лишней капли. Три пряди держали память вчерашней работы, четвёртая входила туго, как входят в уже начатое дело после перерыва. Я дышал через раз, считал не дни, не вдохи и не смерть, а простые вещи: под, над, под, затянуть; под, над, под, затянуть. Остались только кожа между пальцами, серебро у края стола и Мирино сопение.

И впервые с момента пробуждения ужас отступил по-честному: рукам стало чем заняться.

Работа всегда честнее мысли. Мысль может бегать кругами, пугать сама себя, строить двадцать планов и двадцать один провал. Работа либо сходится, либо нет. Этот шнурок сходился.

— Ровнее, чем вчера, — сказала Мира. — Вчера ты в самом начале перекосил.

— Сегодня я внимательнее.

— Надо было раньше стать внимательнее.

— Я стараюсь.

Она фыркнула, но не зло. В её мире я просто странно проснулся, обнимался сверх меры и, наконец, сел доделывать обещанное. В моём мире я только что вернулся из смерти и держал в руках первую вещь, которую мог закончить.

Последний узелок лёг ровно и правильно — без красоты.

Оберег я надел ей на шею. Шнурок сел под ворот так, чтобы держал, но не давил. Мира тут же спрятала серебро к груди, как всегда.

— Тёплый, — сказала она удивлённо.

— Руна греет, пока держит.

— А долго будет держать?

В прошлый раз эта фраза была утешением. Потом, под землёй, она стала приговором. Сейчас она лежала передо мной, как инструмент: тот же самый, но в другой руке.

— Дольше, чем понадобится, — сказал я и не отвёл глаз.

Мира изучала меня с подозрением. На щеке у неё всё ещё краснела полоска от подушки, носок опять сполз на пятку, а под воротом, у самого сердца, лежала моя первая законченная вещь новой жизни.

— Ты сегодня странный, — сказала она. — Но уже не как недоваренная крупа.

— А как?

Она подумала. У Миры думать лицом получалось громко: брови сходились, губы кривились, глаза становились совсем взрослыми.

— Как будто решил что-то и сам себя этим напугал.

Точная девочка. Опасная девочка. Моя.

— Решил, — сказал я.

Крупа в тот раз вышла лучше.

До «хорошо» ей всё ещё не хватало любви, как сказала бы жена булочника, и масла, как сказал бы любой честный человек. Но лучше. Я мешал её медленнее, не бегая глазами к двери, не торопя утро, не тратя каждую секунду заранее на будущую катастрофу. Мира ела с подозрением, потом с удивлением, потом сделала вид, что никакого улучшения не заметила.

— Почти съедобно, — вынесла она приговор.

— Почти — это большой рост для холостяка.

— Для несчастного холостяка.

— Для несчастного.

Она доела до последнего зёрнышка, провела пальцем по краю миски и слизнула, как делала всегда. В прошлый раз я уже в этот миг мысленно был в Веретене: светочи, Ровен, Делн, список. Сегодня я смотрел, как она облизывает палец, и не подгонял её. Никакая стена не рухнула от того, что я подарил ей лишнюю минуту. Кетиль ещё дышал. Ворон ещё не знал. Мир, похоже, не разваливался от одной хорошо прожёванной ложки.

Это тоже надо было запомнить.

За тонкой стеной Бричен снова нажал педаль, верёвка внизу пошла ровнее. Утро двигалось дальше, как ни в чём не бывало: миски опустели, светочи ждали, Ровен ждал своей трещины, город ждал своих двадцати дней. Я знал слишком мало. Я знал слишком много. Я не знал, вернёт ли меня смерть ещё раз, зачем меня вообще поставили обратно и сколько ошибок можно сделать, прежде чем само это огромное, терпеливое внимание решит, что стежок испорчен окончательно.

Гипотезы у меня были — все дрянные. Что я нужен ему живым, как мишень нужна меткому глазу. Что я случайность, заусенец на нитке, который снимут следующим проходом. Что это отсрочка, какую дают должнику не из жалости — просто с мёртвого нечего взять. Я перебрал их за утро трижды, не выбрал ни одной и сделал с непонятным то единственное, что умею: отложил, пометив, куда вернуться.