— Сомнительная формулировка, — сказал он наконец. — Но мысль не лишена смысла. Чувствительный инструмент путает внешний шум с внутренним. Вам это актуально?

— Наверное.

— Тогда спите больше, Вереск.

Вот и всё. Даже приказ тот же по форме вышел, только без истории за ним. Мир не хранил чужих слов, пока я не заставлял их прозвучать снова. Делн не помнил ни моего крика, ни своей усталой доброты, ни того, как аккуратно закрыл передо мной дверь. Для него я был студентом, задавшим странный вопрос у расписания.

Я кивнул и ушёл раньше, чем он успел назначить мне ещё одно полезное наблюдение за собой.

Третье правило оказалось самым одиноким: люди не переходят вместе со мной. Даже их будущие слова каждый раз надо выманивать заново, и звучат они уже чуть иначе.

К Тойну я поднялся на третий виток раньше, чем обычно, и всё равно позже, чем хотелось. Дверь мастерской опять открылась плечом: ручка болталась, как старый зуб, и Тойн, не оборачиваясь, сказал:

— Если однажды войдёшь как человек, я умру от испуга.

— Не сегодня, — сказал я.

— Вот и славно. Мне ещё корзину чинить.

Мастерская встретила меня теплом воска, железной стружкой и рыбьим глазом линзы, направленным в пустоту. Тойн сидел над своим верстаком, будто я ушёл отсюда вчера обычным мальчишкой, а не умер, вернулся и принёс в голове чужое будущее. Для него так оно и было.

Он поставил передо мной городской светоч с заломом у донца.

Тот самый.

В прошлой жизни я чинил его через две недели после этого утра, уже после осыпи, после Кетиля, после всего, что сделало мои руки умнее. Тогда я устал, но вытянул три камня и считал это подвигом. Теперь камень лежал передо мной заранее, как задачка, ответ к которой я помнил пальцами.

— С донца начнёшь, — сказал Тойн. — Не с горла. Кто с горла начинает, тот потом бегает за осколками.

— С донца, — повторил я.

Он повернул ко мне один глаз поверх линзы:

— Сегодня послушный?

— Сегодня пробую.

— Хм.

Я нашёл залом, но не полез сразу. Сначала соскоблил жир у грани, вытер пальцы о тряпку, подышал ровнее. В прошлой жизни я торопился доказать, что могу. Теперь мне было важнее узнать, сколько именно могу, прежде чем чашка пойдёт к дну. Нить легла тонко. Я не держал её дольше нужного. Подвёл, отпустил. Камень дрогнул, будто хотел спорить, потом принял правку.

Первый. Тойн взял его, повертел, ничего не сказал и положил второй.

Второй был кухонный, с сальным налётом по граням. Я узнал такие сразу: их роняют в плошку, потом стыдятся и говорят, что камень «сам погас». Жир мешал видеть залом; под линзой он давал мутную радужную плёнку, и рука сама потянулась лить сильнее, прожечь грязь к чёрту. Я остановил руку. Сначала тряпка. Потом ноготь по ребру. Потом дыхание на грань, чтобы плёнка легла ровно и показала, где под ней настоящая трещина. Одна капля ушла на очистку, другая — на шов. Камень вспыхнул слабым домашним светом, не красивым, зато чистым.

Третий принёс рыжий второкурсник с воротного двора. Фонарь был чугунный, тяжёлый, и светоч внутри сидел так туго, что его пришлось вынимать щипцами. В прошлой жизни я такого в этот день не видел. Значит, уже одно моё опоздание, одно молчание, один ровный светоч сдвинули мелкое распределение работ. Не будущее целиком — только корзину у Тойна на столе. Но и этого хватило, чтобы я слишком долго смотрел на рыжего парня, пока тот не спросил:

— Чего?

— Ничего.

Я взялся за воротный светоч и едва не испортил его на первой же попытке. Узел в нём был грубый, городская работа, рассчитанная на толстые руки и долгую службу. Моя тонкая нить скользнула по краю и чуть не ушла в боковую жилку. Я успел отпустить. Камень остался тёмным, но не лопнул.

— Хорошо, — сказал Тойн.

— Я не починил.

— Зато не убил. Для начала роскошь.

Пришлось начать заново, медленнее: сначала найти, где узел сам хочет лечь, потом дать ему место. Светоч загорелся только с третьей попытки. К тому времени в моей чашке стало ощутимо пусто, не опасно ещё, но уже с тем знакомым сухим звоном, от которого умные люди убирают руки от работы.

На четвёртом у меня заболела шея. На пятом вспотели пальцы. На шестом я чуть не ошибся от радости: увидел готовый путь и почти пошёл по нему слишком быстро. Остановился, положил руки на край верстака, переждал, пока внутри перестанет звенеть самодовольное «умею».

— Не упирайся, — буркнул Тойн. — Руки в воду.

В углу стоял ковш. Вода была ледяная, с металлическим привкусом. Я опустил в неё пальцы, и боль из суставов стала ясной, простой, хорошей. Тело прежнее, расход прежний. Если забыть об этом на минуту, можно снова умереть от собственной аккуратности.

— Где нахватался? — спросил Тойн, когда я вернулся к верстаку.

— Ночью придумал.

— Ночью люди простуду хватают, а не руки.

— Я экономный.

— Вижу. Только не ври коряво. Корявую ложь чинить скучно.

Он не стал давить. Это у Тойна было почти милосердием: заметить шов и не тянуть за него при всех. При всех тут был только он, но Тойну хватало и одного свидетеля, чтобы не унижать.

Я починил восьмой светоч к сумеркам.

Без геройства, не одним взмахом: между шестым и седьмым опять сидел с руками в воде. Перед восьмым ел чёрствый кусок хлеба, который Тойн молча сунул мне боком, будто подкармливал вредную печь. После восьмого светоча у меня дрожали пальцы и звенела пустота под рёбрами, но я не упал лицом на верстак.

Тойн выстроил все восемь на краю стола. Маленький ряд живого света. Городские, кухонные, воротный фонарь, один грязный камень с конюшни. Ничего великого. Восемь обычных вещей, которые завтра будут светить людям, не знающим моего имени.

— Три бы сделал на прошлой неделе, — сказал Тойн.

— Что? — Я посмотрел на него.

— Думаешь, я слепой? — Он фыркнул. — Три. Может, четыре, если бы решил помереть за корзину. Сегодня восемь и не помер. Разница есть.

— Есть.

— В чём?

Я хотел сказать: во мне ничего не прибавилось, только память. Нельзя. Не потому, что Тойн не поверит; как раз Тойн мог поверить раньше многих, если дать ему правильную работу в руки. Но у меня пока не было правильной работы. Было только чудо, похожее на бред, и город, который уже однажды сказал мне «выспись».

— В том, где отпускаю, — сказал я.

Тойн довольно хмыкнул. Лучшее хмыканье за день.

— Наконец-то.

Я засмеялся тихо, носом. Потом полез в карман за тиглем, чтобы вернуть ему воск, и пальцы нашли пустоту.

Пустоту я проверил ещё раз, потом другой карман, потом внутренний. Ничего. Ни тигля, который я в прошлой жизни таскал до самого Кривого колодца. Ни обломка «Старой Течи», который Тойн ещё не дал и не мог дать. Ни мелкой контурной пыли, въевшейся в шов подкладки. Даже надрез на ремешке сумки был старый, до всех тех дней.

— Потерял? — спросил Тойн.

— Нет, — сказал я. — Не взял.

— Тогда возьми, — он протянул ладонь. — И не носи в кармане без пробки, опять всё заляпаешь.

Я взял тигель так осторожно, будто он мог исчезнуть, если сжать сильнее. Предметы не шли со мной. Ничего, что можно спрятать в карман. Ничего, что можно украсть из будущего. Только руки и память.

Это правило оказалось честным. И жадным.

Ещё одно я проверять не стал.

Оно стояло рядом весь день, как открытый люк в полу: если умереть сейчас, меня вернёт опять? В это же утро? В другое? Или я просто умру, как умер бы любой усталый дурак, выскребший себя у чужого верстака? Проверить можно было очень просто. Остаться одному, довести чашку до дна, шагнуть не туда, попросить у мира ответ ценой тела.

Я сидел у Тойна с ледяными пальцами и думал об этом как раз столько, чтобы испугаться себя.

Потом вспомнил, как Мира утром поправляла носок пяткой и говорила, что Делн скучный.

Нет — не сегодня и не за ответ, который можно отложить.

Я ушёл от Тойна, когда в окнах уже синело. На нижнем полигоне ещё били столпы. Воздух дрожал от тяжёлой силы, и по этому звону я узнал Ирис Дольган. Она ещё не называла меня по имени. Ещё не стояла на восточном крае чаши и не говорила «крикни — я услышу». Но это уже было во мне, как письмо, которое я не имел права открыть раньше времени.