— Ещё, — сказал он. Хрипло. — Три секции. Северо-западный угол, северо-восточный и у ворот. Основание самое слабое.

Эран работал. Час. Два. Три. Переходил от секции к секции, от трещины к трещине, от камня к камню. Вливал Эфир. Укреплял. Сращивал. Уплотнял. Резервуар таял, но медленно: магия Земли не молния, не требует взрывного расхода. Потоковая, равномерная, как вода через шланг. Много, но не быстро.

К полудню северная стена выглядела иначе. Не новой. Но другой. Камень плотнее. Швы чище. Трещины закрыты. Мэрт провёл рукой по стене, по тому месту, где утром была щель шириной в палец. Гладкий камень. Ровный. Как вчера положенный.

— Мне нужны были каменщики, — сказал Мэрт. — Два года просил. Пятнадцать лет просил. Получил мальчишку. Ладно. Мальчишка справился.

Не похвала. Констатация. Военная, сухая, без эмоций, без «спасибо». Но Эран услышал: в голосе — трещина. Маленькая. Как те, что он заделывал в стене. Трещина, через которую проступало: благодарность. Или облегчение. Или что-то, что старый капитан не умел выразить словами.

Потом — ловушки. Как в Тальме, но масштабнее. Намного масштабнее.

Он вышел за стену через калитку, маленькую, незаметную, в восточной секции. Поле перед стеной: сто метров ровной земли, мёрзлой, серой, с пожухлой травой. Сто метров, которые варвары пройдут пешком или верхом, прежде чем доберутся до камня. Сто метров, в которые можно вложить многое.

Сенсорные маячки — первое. Точки Эфира, крошечные, как семена, вплетённые в землю на глубину ладони. Невидимые. Неощутимые для любого, кто не Арканист. Тридцать штук по периметру, в шахматном порядке, на расстоянии десяти метров друг от друга. Каждый связан с его восприятием: тонкая нить Эфира, как паутинка, протянутая от маячка к его сознанию. Если кто-то наступит или встанет рядом, маячок отзовётся. Вибрацией. Направлением. Расстоянием. Количеством.

Минное поле. Эфирное. Невидимое. Бесшумное. Неотключаемое.

Ямы — второе. Как в Тальме, только больше, глубже, продуманнее. Скрытые магией Земли и Воздуха. Земля создавала полость: пустоту под поверхностью, глубиной в полтора метра, шириной в два. Воздух создавал иллюзию: слой уплотнённого воздуха, поверх которого лежал тонкий слой земли и травы. Выглядело как ровное поле. Шагнёшь — и провалишься. Не смертельно. Полтора метра не убьют. Но замедлят. Задержат. Собьют строй. Лошадь сломает ногу. Пеший потеряет время. Время, которое можно использовать.

Двенадцать ям — мало. Против пяти тысяч — капля в море. Но каждый, кто провалится, крикнет. Каждый крик — сомнение. Каждое сомнение — секунда. Секунды складываются. Ямы не в линию. В шахматном, с вариациями: некоторые рядом, некоторые далеко, некоторые у самой стены, некоторые в ста метрах. Чтобы нельзя было предугадать.

Расход умеренный. Земля и Воздух — не молния: потоковая магия, экономная. Резервуар на шестидесяти процентах. Достаточно для боя. Если экономить.

Корвус наблюдал. С верха стены, перегнувшись через парапет. Смотрел, как мальчишка ходит по полю, касается земли ладонью и поле меняется. Невидимо для обычного глаза. Но для мага видно: Эфирные структуры, вплетённые в землю, как нервная система в тело. Живые. Работающие. Ждущие.

— Ты уже делал это раньше, — сказал Корвус, когда Эран вернулся на стену. Не вопрос.

— В Тальме. Перед нападением. Частокол укрепил. Ямы выкопал. Маячки расставил.

— И помогло?

— Частокол выдержал магический огонь. Ямы замедлили первую волну на тридцать секунд. Маячки предупредили за минуту до атаки. Минуты хватило, чтобы выйти и подготовиться.

— Минута, — повторил Корвус. Кивнул. — Минута — это жизнь. Иногда — много жизней.

Вечер. Склад. Эран вернулся, истощённый, с резервуаром на сорока процентах. Нужно восстановиться. Нужно поесть, поспать (если получится), дать каналам отдохнуть. Завтра или сегодня ночью они придут.

Рэт не вернулся.

Тикс ходил по складу, как зверёк в клетке. Туда-обратно. Туда-обратно. Маленькие шаги, быстрые, нервные. Пальцы теребили край рубахи. Глаза метались к двери каждые три секунды.

— Он вернётся, — сказал Эран. Тиксу. Спокойно. Уверенно. Не потому что знал. Потому что Тикс нуждался в уверенности. Как Мышь нуждалась в свете.

— А если нет? — спросил Тикс. Тонким голосом. Десять лет — голос, который ещё не ломался, который ещё был детским, который в другой жизни, в другом мире принадлежал бы ребёнку, играющему во дворе, а не уличному вору, ждущему возвращения своего вожака перед битвой.

— Вернётся, — повторил Эран. И не соврал. Потому что не знал. Но верил. Рэт не тот, кто бросает. Рэт тот, кто считает. И если он ушёл, значит, посчитал. Значит, план. Значит, вернётся. С результатом.

Дэн сидел у стены. Молчал. Кулаки на коленях. Лицо тупое, как всегда, но с чем-то новым. С решимостью. Простой, дэновской решимостью: «Придут враги — буду бить. Что ещё?»

Мышь в углу. С гвоздём. Не пряталась. Сидела открыто, при свете фонаря. Не за ящиками. Не под одеялом. Сидела и смотрела. На дверь. На мир за дверью. На темноту, которая больше не была врагом. Потому что враг был другой. Настоящий. Из плоти и крови, с мечом и факелом. Темнота по сравнению с ним была ничем.

Рэт вернулся ночью. За три часа до рассвета.

Не тихо. Шумно для Рэта. Доска хрустнула. Шаги быстрые, множественные. Не один — несколько. Много.

Эран вскочил. Рефлексом. Рука на ноже. Эфир в каналах. Сенсорика развёрнутая, узкая, на заднюю стену.

Точки. Не одна. Не четыре. Шестнадцать. Нет, семнадцать. Маленькие, тусклые, молодые. Дети. Подростки. Идут к складу. Через заднюю стену. Через ту самую доску.

Рэт первый. Протиснулся через щель, грязный, мокрый, с расцарапанным лицом и порванным рукавом. Волосы мокрые, прилипшие ко лбу. Глаза горящие. Не от страха. От чего-то другого. От того, что бывает у людей, которые сделали что-то невозможное и ещё не верят, что сделали.

За ним — люди. Один за другим, через щель, как муравьи через трещину в стене. Мальчишки. Девчонки. Маленькие. Большие. Грязные. Мокрые. Худые. Оборванные. С ножами, ржавыми, короткими. С камнями в карманах, за пазухой. С палками — обломками, огрызками, но палками.

Пятнадцать. Эран пересчитал. Пятнадцать, не считая Рэта. Итого шестнадцать. Шестнадцать уличных детей, от десяти до шестнадцати лет. Шестнадцать, которых Кэлдор не знал, не видел, не считал. Шестнадцать, которые жили в подвалах, в канализации, на крышах, в щелях между домами. Шестнадцать невидимых.

Крысы.

Рэт стоял перед Эраном. В центре склада, среди своих: своих людей, своей армии, своего отряда. Мокрый. Грязный. Уставший. Но с тем выражением лица, которое Эран видел у него только один раз раньше: когда мелкий положил перед ним первый серебряный и сказал: «Работает». Выражение человека, который знает: он сделал правильно. Не легко. Не красиво. Но правильно.

— Что это? — спросил Эран. Хотя уже понимал. Уже видел. Уже складывал картинку.

— Армия, — сказал Рэт. — Моя.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Круги разошлись. Тикс смотрел, рот открыт. Дэн смотрел, кулаки сжаты. Мышь смотрела из своего угла серыми глазами, в которых впервые Эран увидел что-то похожее на улыбку. Не улыбку. Тень улыбки. Намёк. Обещание.

Лира стояла у стены. Смотрела на Рэта. На пятнадцать грязных детей за его спиной. На ножи, камни, палки. Её камертон звенел. Эран чувствовал: не сенсорикой, а тем общим, невидимым, что было между ними. Камертон говорил: «Настоящие. Не обман. Не предательство. Настоящие — каждый. Пришли, потому что выбрали. Потому что Рэт попросил. Потому что Рэт один из них. И если Рэт говорит „остаёмся“ — они остаются».

— Ты сказал, мы остаёмся, — говорил Рэт. Быстро, нервно, проглатывая окончания слов, как всегда, когда волновался. — Ладно. Остаёмся. Но я не буду сидеть в складе. Не буду прятаться за ящиками. Не буду ждать, пока ты один тащишь всё на себе. На стене. С магами. Один среди чужих.

Он шагнул ближе. Голос тише. Серьёзнее. Без обычной рэтовской усмешки, без иронии, без маски.