Кэлдор — вошёл в Эрана так же. Каждая улица — знакомая. Каждый переулок — пройденный. Каждый поворот — просчитанный. Он знал — где стража ходит каждые два часа, а где — раз в день. Где Псы стоят на углах, а где — не суются. Где — можно пройти незамеченным даже в полдень, а где — и ночью не спрятаться. Знал — какой торговец открывается первым, а какой — закрывается последним. Знал — в какой таверне разбавляют эль, а в какой — нет. Знал — какой нищий настоящий, а какой — притворяется, собирая информацию для Жилы.

Как Тальма была частью — тёплой, родной, болезненной, оставленной, — Кэлдор стал — другим. Холодным, жёстким, прагматичным. Городом, который не любил и не ненавидел тебя — просто существовал, огромный, равнодушный, как река, которая несёт и тонущего, и плывущего — одинаково, без различия. Но — своим. Потому что ты знал его. А он — привык к тебе.

Утро — каменоломня.

Каждый день — без исключений. Без выходных, без перерывов, без «сегодня не хочу». Дождь — идёт в каменоломню. Снег — идёт в каменоломню. Мороз — который обжигает лицо и превращает дыхание в белые клубы — идёт в каменоломню. Тепловой кокон — спасает от холода, но не от лени, не от усталости, не от того голоса внутри, который каждое утро шепчет: «Ещё пять минут. Ещё десять. Сегодня — можно пропустить.»

Нельзя. Грэм — вбил это намертво: «Каналы — как мышцы. Не тренируешь — атрофируются. Пропустил день — потерял два. Пропустил неделю — потерял месяц. Это — не метафора. Это — физиология. Эфирные каналы — живая ткань. Она — растёт, если её нагружать. И — сжимается, если не нагружать. Каждый день. Без исключений.»

Пять утра — подъём. Тело — протестует: мышцы ноют, суставы скрипят, глаза — слипаются. Тринадцать лет — возраст, когда тело растёт быстрее, чем успевает привыкнуть к собственному размеру. Каждое утро — что-то болит: колени, спина, запястья, челюсть (зубы — растут, меняются, тупая ноющая боль, которую нельзя вылечить магией, потому что это — не болезнь, а процесс).

Тепловой кокон — включён. Мешок — с водой и сухарём. Через южные ворота — стража кивает, не глядя, мальчишка, выходит, мало ли — за стену. Вдоль реки Кэлы — берегом, по мёрзлой грязи, мимо заброшенной мельницы с провалившейся крышей, мимо старых причалов, где зимой не стоит ни одна лодка. Час — на дорогу. Привычный маршрут, каждый камень — знакомый, каждый поворот — автоматический. Ноги — несут сами. Голова — уже работает: перебирает формулы, считает пропорции для сегодняшней партии зелий, вспоминает фразу из «Компендиума», которую прочитал ночью.

Каменоломня — встречает тишиной. Камень — серый, слоистый, холодный. Ни одной живой точки в сенсорике — на полкилометра вокруг. Безопасно. Можно — работать.

Первый час — каналы. Медитация. Самое скучное и самое важное.

Он садился на камень — плоский, ровный, который он когда-то на первой неделе выровнял магией Земли, создав себе подобие кресла. Закрывал глаза. И — гнал Эфир через тело. Медленно, равномерно, от макушки до пяток, по каждому каналу, по каждому узлу, по каждому перекрёстку — их было двадцать семь, он знал каждый наизусть, как знают имена братьев. Чистый Эфир — без стихийной окраски, прозрачный, текучий — проходил через каналы, расширяя их, промывая, укрепляя. Как промывают трубу — чистой водой, под давлением, пока грязь — остаточные шлаки, микроповреждения, усталостные отложения — не вымывается и не уходит.

Больно — да. Каждое утро — больно. Не резкая боль — тупая, давящая, как зубная. Каналы — расширялись, и расширение — не было безболезненным. Как ростовые боли в суставах — только глубже, внутреннее, в слое тела, который не видно глазами и не потрогаешь руками.

Но — это была правильная боль. Боль роста. Боль, которая означала: работает. Двигается. Растёт. Каждый день — чуть шире. Чуть чище. Чуть быстрее. Каналы — как реки: чем шире русло, тем больше воды проходит. Чем больше Эфира проходит — тем сильнее маг.

Тело — тринадцатилетнее — росло. Он отметил день рождения — тринадцатый, настоящий — в одиночестве, на каменоломне, съев купленный на рынке пирожок с мясом. Горячий, жирный, с хрустящей корочкой и перчёной начинкой. Пирожок — стоил три медяка. Праздник — стоил три медяка. Он съел его, сидя на своём камне-кресле, глядя на серое зимнее небо, и подумал: «Тринадцать. В прошлой жизни в тринадцать лет я играл в компьютерные игры и боялся школьных хулиганов. В этой — я маг, зельевар и плачу дань бандитам. Прогресс.»

Эфирная система — росла вместе с телом. Это — физиология: каналы — живая ткань, они растут, как растут кости, мышцы, сосуды. У взрослого мага каналы — сформированы, стабильны, расширяются медленно и с трудом. У подростка — пластичны, податливы, как глина. Тренируй — и они вырастут шире, чем у любого взрослого. Не тренируй — и застынут, узкие, слабые, навсегда.

Уровень — Ученик, но верхний край. Потолок. Стена. Он чувствовал её — не метафорически, а почти физически. Как чувствуют стеклянную дверь: видишь — что за ней, видишь — свет, пространство, другой масштаб, — но не проходишь. Упираешься. Лбом, ладонями, всем телом — в невидимую преграду, которая не ломается и не гнётся.

Адепт — за стеной. Близко. Иногда — в хорошие дни, когда тренировка шла легко и каналы гудели, как натянутые струны арфы — он почти касался. Почти — протягивал руку сквозь стену и ощущал ту сторону: другой уровень, другой масштаб, другое качество. Ощущение — как будто стоишь на берегу океана и пальцы ног — уже в воде. Ещё шаг — и ты внутри.

Но — шаг не давался. Пока. Каждое утро — он пробовал. Каждое утро — стена держала. И каждое утро — он чувствовал: она тоньше. Чуть-чуть. На толщину волоса. На толщину мысли. Но — тоньше.

«Скоро, — думал он. — Скоро.»

Второй час — практика. Разделённая на три блока: боевая, бытовая, экспериментальная. Каждый день — разная комбинация. Понедельник — боевая и бытовая. Вторник — бытовая и экспериментальная. Среда — всё понемногу. Расписание — в голове, чёткое, как расписание уроков в школе, которую он никогда не посещал в этом мире.

Боевая — он не забывал. Не мог — забыть. Тальма — напоминала. Каждую ночь, перед сном, когда закрывал глаза — видел: каменные шипы, торчащие из земли. Огненный вихрь, летящий ему в лицо. Молнию — рваную, ослепительную, — из собственной руки. Лицо мага-варвара — удивлённое, исчезающее. Темнота.

Война — напоминала тоже. Не его — чужая, далёкая, но приближающаяся. Каждую неделю — новые беженцы. Каждую неделю — новые истории. Сожжённые деревни. Уничтоженные заставы. Армия — отступает. Пограничная стража — рассеяна. Дорн — его средний брат, десятник — где-то там, на севере. Живой? Мёртвый? Раненый? Каждую ночь — Эран думал об этом. Каждую ночь — не находил ответа.

Огненные шары — быстрее, точнее, мощнее. Он научился — варьировать: маленький, с орех, — летит быстро, точно, как пуля. Средний, с кулак, — медленнее, но при попадании — разрыв, осколки огня, площадное поражение. Большой, с голову, — медленный, тяжёлый, но — стену пробьёт. Каждый — для своей ситуации.

Ледяные копья — длиннее, острее, стабильнее. Раньше — они таяли через пять секунд. Теперь — держались минуту, две, три, если вложить достаточно. Формула — отточена: кристаллическая структура, поддерживающая саму себя. Грэм — описал принцип в первой тетради. Эран — реализовал. Лёд — не таял, потому что структура забирала тепло из окружающего воздуха, поддерживая температуру ниже нуля. Самоподдерживающееся заклинание. Красиво. Эффективно. Смертоносно.

Воздушные лезвия — тоньше. Тоньше — значит острее, значит — больше режут, меньше тратят. Он потратил — две недели — на то, чтобы научиться делать лезвие толщиной в волос. Невидимое. Бесшумное. Летящее — со скоростью, которую глаз не успевает отследить. На тренировке — перерезало каменный столб. Чисто. Как масло.

Каменные щиты — плотнее, ровнее, с меньшим расходом Эфира. Раньше — грубые, неровные, похожие на куски скалы, оторванные от земли. Теперь — гладкие, плоские, правильной формы. Как — настоящие щиты, только из камня. Держали — удар дубинки (проверено). Держали — огненный шар (проверено — на себе, осторожно). Должны были держать — ледяное копьё. Не проверено — но расчётно — должны.