Рэт — стал пахнуть иначе. И его ребята — тоже. Тикс — больше не торчал у рыночных прилавков, высматривая момент, чтобы стянуть яблоко или кусок хлеба, потому что яблоки и хлеб лежали на складе каждый вечер. Дэн — перестал стоять у задних дверей таверн, выпрашивая объедки у кухарок, которые швыряли ему кости и огрызки, как собаке. Мышь — носила сапоги. Настоящие сапоги — пусть с блошиного рынка, пусть на размер больше, пусть с потёртыми носами — но сапоги, а не тряпки, намотанные на посиневшие ступни.

Это — видно. Это — заметно. В нижнем городе, где каждый второй — голоден, а каждый третий — готов украсть ради куска хлеба, сытость бросается в глаза, как факел в темноте.

Псы — заметили. Конечно заметили. Это — их работа. Их единственная настоящая работа, если убрать всю шелуху из угроз, дубинок и сломанных пальцев. Замечать — кто богатеет. Кто зарабатывает. Кто живёт лучше, чем вчера. И — кто забывает платить за эту разницу.

Вечер. Четвёртая неделя. Склад.

Эран — варил очередную партию: три горшочка мази, сидя на полу, скрестив ноги, при свете Эфирного огонька, спрятанного между ладонями. Огонёк — крошечный, золотистый, размером с ноготь — освещал только руки и горшочек, всё остальное тонуло в темноте. Эфир тёк по каналам, мягко, ровно, привычно. Пальцы — работали: размять мох, настрогать корень, смешать с глиной, добавить сок ягод, направить поток. Рутина. Медитация в движении. Тело — делало, разум — думал о другом: о завтрашней тренировке, о новом рецепте из «Компендиума», о записи в тетради Грэма, которую он хотел перечитать.

Рэт ушёл час назад. Забрал Тикса на «обход» — привычный вечерний маршрут по портовому району. Проверить точки, пройтись по знакомым переулкам, показать лицо тем, кому нужно видеть лицо, собрать новости, слухи, информацию. Рэт называл это «обход». Эран про себя называл это «разведка». Суть — одна.

Мышь — сидела в своём углу, за штабелем досок. Точила найденный где-то гвоздь о камень — монотонно, ритмично, с тихим шканьем, которое стало частью фона склада, как скрип досок и шуршание крыс. Зачем ей острый гвоздь — Эран не спрашивал. Знал зачем. Мышь — жила на улице с семи лет. Острый гвоздь — её оружие. Единственное, которое помещалось в маленький кулак.

Дэн — спал, привалившись к стене у входа, рот открыт, голова запрокинута, храп — густой, сочный, раскатистый, как работающая пилорама. Дэн храпел всегда, в любом положении, в любую погоду. Это — раздражало первую неделю. Потом — стало привычным. Потом — стало почти успокаивающим: если Дэн храпит — значит, всё нормально.

Сенсорика — фоновая, на тридцать метров. Привычка. Эран не выключал её, как не выключают дыхание. Даже во сне — она работала, тихая, пассивная, как сигнализация на минимальной чувствительности. Точки — мерцали в его восприятии: Дэн — тёплый, плотный, стабильный, у стены. Мышь — маленькая, тихая, почти незаметная, за досками. Крысы — в углах, серые, юркие, привычные. Кот — на крыше соседнего склада, свернувшийся в клубок. Двое рабочих — в дальнем конце пристани, сидят у костра, курят.

И — новые. Пять. Нет — шесть. Нет — Эран сузил луч, вслушался, пересчитал — шесть, точно шесть. Идут к складу. По портовой улице, от перекрёстка у таверны «Ржавый якорь». Быстро. Целенаправленно. Не прогулка, не патруль — движение с конкретной целью. Строем — нет, не строем, но — группой, кучно, плечом к плечу. Так ходят люди, которые знают, куда идут. И зачем.

Эран — замер. Руки — над горшочком. Эфирный огонёк — погас, словно задутый. Темнота — мгновенная, абсолютная, как захлопнувшаяся дверь. Только храп Дэна и шканье гвоздя.

— Мышь, — сказал он. Тихо. Ровно. Без тревоги — без времени на тревогу. — За ящики. Дальний угол. Сейчас. Не шевелись, не дыши, не смотри.

Мышь — не спросила. Не уточнила. Не замешкалась ни на секунду. Исчезла — мгновенно, бесшумно, как её тёзка, как тень, скользнувшая в щель между досками. Только лёгкий шорох — и всё. Она умела это лучше всех: быть невидимой. Это — не навык. Это — способ выживания, впитанный с молоком, которого не было, и с побоями, которые были.

— Дэн. Дэн!

Храп — оборвался. Рывок — от стены, кулаки сжаты, глаза — мутные спросонья, но тело — уже в позиции, уже готово. Рефлекс. Дэн — был не умён, но тело его было умнее головы: два года на улице научили просыпаться в боевой готовности быстрее, чем мозг успевал понять, от чего именно проснулся.

— Тихо. За мной. В дальний угол. Не высовывайся.

Дэн — не понял, но подчинился. Привычка — Рэт командовал так же: коротко, без объяснений, на скорости. Когда Рэт говорил «прыгай» — прыгали. Когда мелкий говорил «в угол» — шли в угол. Иерархия — простая. Работающая.

Эран — спрятал горшочки в мешок, мешок — за доски, в щель, которую он оставлял именно для этого, рассчитал ещё на второй неделе, когда понял, что тайник нужен не «на всякий случай», а — обязательно. Проверил — кольцо на пальце, нож на поясе, мешок за досками, Мышь за ящиками, Дэн в углу.

Сам — отступил в тень у дальней стены. Спиной — к доскам. Лицо — к двери. Рука — на ноже. Другая рука — свободна. Эфир — в каналах, на готовности. Не заклинание — просто готовность. Как вода в запруде: спокойная, тихая, но — открой створку, и она снесёт всё.

Шесть точек — ближе. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Остановились. У двери. Перегруппировка — двое по бокам, четверо по центру. Профессионально? Нет. Привычно. Так — ходят люди, которые выбивали двери много раз и знают, что первый в проёме — получает удар.

Пауза — три секунды. Может — кто-то кивнул. Может — кто-то сказал слово, которое Эран не расслышал.

Дверь — распахнулась. С ноги. Тяжёлой, подкованной, привычной к этому движению. Петли — хрустнули, но выдержали. Дерево — крякнуло. Щепки — полетели.

Шестеро. Взрослые мужчины. Все — крупные, все — вооружённые, все — с лицами людей, которым не впервой входить в чужие дома без приглашения.

Первый — широкоплечий, с бычьей шеей и красным лицом, нёс факел в левой руке и дубинку в правой. Дубинка — не просто палка: обитая железом на конце, с полоской кожи на рукояти, вытертой до блеска от частого использования. Рабочий инструмент.

Второй — худой, жилистый, с длинными руками и коротким ножом, который он держал обратным хватом, лезвием вдоль предплечья. Привычка ножовщика — ножом в таком хвате не режут, а колют. Снизу, под рёбра, в бок. Быстро. Тихо.

Третий и четвёртый — кулаки. Без оружия, но с кулаками размером с детскую голову и глазами, в которых не было ничего, кроме равнодушной готовности бить. Не злости — равнодушия. Бить — для них — работа. Как для грузчика — таскать ящики.

Пятый — с коротким топором на плече. Не боевым — плотницким, но — остро заточенным, с тёмными пятнами на обухе, которые могли быть ржавчиной, а могли — не ржавчиной.

Шестой — позади всех. Невысокий, жилистый, с лицом, похожим на высохшую грушу: узкое, сморщенное, с глубокими складками от носа к подбородку и маленькими, тусклыми глазами, утонувшими в морщинах. Он не нёс оружия. Не нужно было. Его оружие — пятеро, которые стояли перед ним.

Жила.

Эран знал его — по описаниям Рэта, по ночным шёпотам, по имени, которое произносилось с осторожностью, как произносят название болезни, от которой нет лекарства. Жила — главарь Псов. Бывший стражник — из тех, которых выгоняют не за некомпетентность, а за то, что они слишком хорошо понимают, как работает система, и начинают работать на себя. Убийца — не по призванию, а по необходимости: убивал, когда нужно, не больше и не меньше. Тридцать лет, но выглядел на сорок пять — или на пятьдесят: улица старит быстрее, чем время.

Тело — сухое, жёсткое, ни грамма лишнего, как у человека, который ест ровно столько, чтобы не ослабнуть, и ни куска больше. Руки — длинные, узловатые, с костяшками, покрытыми старыми шрамами. Глаза — маленькие, тусклые, спокойные. Глаза человека, который давно перестал видеть в других людях — людей. Только — вещи. Вещи, которые можно использовать, сломать, продать или выбросить. В зависимости от обстоятельств.