Не больно.

Странно.

Иногда тепло.

Иногда страшно.

Я сидела у его кровати, несмотря на все ворчание Берты. Лина приносила настои, еду, отчеты о пациентах, и я делала вид, что слушаю. Каэл стоял у двери и больше не спорил ни с кем, кроме собственных людей. Орвин пришел к вечеру, помог восстановить часть трав, принес новый ящик мирты и долго смотрел на меня так, будто все понял.

Я не стала объяснять.

Он не спросил.

Хороший мужчина.

Враг?

Двое нападавших выжили. Один под моим обездвиживающим узлом, второй после удара Бертиной кочергой. Допрос откладывался, пока они не перестанут изображать умирающих. Севирра исчезла по дороге из города — ее карета до столицы не дошла. Магистр Эллард вдруг стал очень вежливым и передал запрос в Совет о заговоре домов Аркейн и Вартен.

Все это было важно.

Но не сейчас.

Сейчас важнее было дыхание Рейнара.

На вторую ночь он открыл глаза.

Я сидела в кресле рядом, укрытая пледом, с книгой на коленях, которую не читала.

Связь проснулась раньше его голоса.

Теплый толчок.

Осторожный.

Как стук в дверь.

Я подняла глаза.

Рейнар смотрел на меня.

Живой.

Бледный, измученный, с темными кругами под глазами, но живой.

— Вы опять, — сказала я, и голос сорвался.

Он моргнул.

— Что?

Еле слышно.

Хрипло.

Прекрасно.

— Устроили мне лишнюю работу.

Его губы дрогнули.

— Счет?

— Не расплатитесь до конца жизни.

— Хорошо.

Я закрыла глаза на секунду.

Потому что это «хорошо» чуть не добило меня окончательно.

Он попытался поднять руку.

Не смог.

Я сама взяла его пальцы.

— Не двигайтесь.

— Связь, — прошептал он.

Я напряглась.

— Да.

Он смотрел на меня так, будто боялся дышать слишком громко.

— Ты выбрала.

— Не заставляйте меня пожалеть.

— Никогда.

— Слишком громкое слово для мужчины, который вчера почти умер у меня на столе.

— Тогда… буду доказывать.

Я молчала.

Пальцы его были теплыми.

Живыми.

— Я помню темноту, — сказал он. — И тебя. Ты звала.

— Я ругалась.

— Меня это и вывело.

Я неожиданно рассмеялась.

Тихо, сдавленно, почти болезненно.

Рейнар смотрел так, будто этот звук стал для него лекарством сильнее всех моих настоев.

— Я простила вас, — сказала я вдруг.

Слова вышли сами.

Он замер.

— Адель…

— Не потому, что вы умерли красиво. Не потому, что закрыли меня собой. Не потому, что стояли на колене. И не потому, что я снова связана с вами.

Он молчал.

Слушал.

— Я простила, потому что устала держать тот зал внутри себя. Устала жить так, будто ваше прошлое слово все еще решает, сколько я стою. Оно больше не решает.

Его глаза блестели.

— Спасибо, — прошептал он.

— Не радуйтесь слишком. Простила — не значит забыла. И не значит, что теперь можно быть невозможным без последствий.

— Я понял.

— Сомневаюсь, но проверим.

Он слабо сжал мои пальцы.

— А любовь?

Вот теперь сердце остановилось.

— Что любовь?

— Она… тоже проверяется?

Я должна была отшутиться.

Сказать про медицинские анализы.

Про стоимость проверки.

Про то, что пациентам с такими ранами запрещены сложные разговоры.

Но я слишком устала бояться.

— Да, — сказала я. — Каждый день.

Он закрыл глаза.

По лицу прошла такая тихая, глубокая благодарность, что мне пришлось отвернуться к окну.

— Тогда я буду приходить на проверку, — сказал он.

— Вы и так лежите в моей лечебнице.

— Потом тоже.

— Потом?

— Когда смогу ходить. Когда смогу стоять. Когда смогу вернуться в столицу и не позволить ей забрать меня обратно прежним. Когда Совет, кланы, враги и собственная гордость снова начнут говорить громче разума. Я буду приходить к тебе. И спрашивать, кем стал за день.

Я смотрела на него.

— Это звучит почти разумно.

— Я учусь.

— Медленно.

— Но у хорошего целителя.

Я покачала головой.

— Еще одна такая фраза, и я увеличу дозу полыни.

Он улыбнулся.

Слабо.

Живо.

Я наклонилась и коснулась его губ.

Очень осторожно.

Не как вчера — больно, резко, из страха и желания.

Иначе.

Тише.

Это был не конец войны, не чудесное исцеление всего, что сломалось, не обещание, что дальше не будет больно.

Это был выбор.

Мой.

Его губы ответили почти невесомо. У него не было сил на большее, и, возможно, именно поэтому поцелуй вышел честным. Без огня, который сжигает. Без попытки забрать. Только тепло, дыхание, дрожь и новая связь, которая не тянула, а держала рядом.

Я отстранилась первой.

— Спите.

— Останешься?

Я посмотрела на него строго.

— Я ваш лечащий целитель. Мне положено наблюдать за тяжелым пациентом.

— Конечно.

— И не улыбайтесь так.

— Как?

— Будто выиграли войну.

Он стал серьезнее.

— Нет. Войну я проиграл давно.

— Тогда что?

— Получил шанс стать человеком, рядом с которым ты не пожалеешь о своем выборе.

Я молчала.

Потом поправила плед, села обратно в кресло и не отпустила его руку.

— Спите, Рейнар.

— Да, госпожа Вейра.

— Вот теперь можете соглашаться.

Он закрыл глаза.

А связь между нами дышала тихо и ровно.

За окном занимался рассвет. Пепел во дворе темнел после ночного дождя. Теплица была разбита, стены лечебницы в саже, половина запасов уничтожена, впереди ждали допросы, Совет, Севирра, дом Вартен и долгая, очень дорогая починка всего, что сгорело.

Но Рейнар был жив.

Я была жива.

Мой дом стоял.

И впервые за три года истинная связь в груди не болела как рана.

Она грела.

Осторожно.

Не требуя.

Не забирая свободу.

Просто напоминая: иногда исцеление начинается не там, где исчезает шрам.

А там, где ты больше не позволяешь ему управлять твоей рукой.

Через год после пожара в Истхейвене столица снова пахла снегом, дорогими духами и властью.

Разница была в том, что теперь я больше не боялась этого запаха.

Я стояла у высокого окна Королевской Академии Целителей и смотрела, как над городом медленно кружат драконы дворцовой стражи. Черные, бронзовые, серебристые, огненно-рыжие — они рассекали зимнее небо так легко, будто мир никогда не пытался ломать тех, кто не умел летать.

На площади перед Академией шумели люди. Студенты в серо-белых мантиях спешили на занятия. Младшие целители тащили корзины с травами. Две наставницы спорили у входа о том, можно ли допускать боевых магов к лекциям по восстановлению тканей, если те снова попытаются назвать это «мелкой вспомогательной практикой». У ворот стояла карета с гербом северного наместника — привезли нового ученика с редким даром.

А над главным входом блестела новая вывеска:

КОРОЛЕВСКАЯ АКАДЕМИЯ ЦЕЛИТЕЛЕЙ

Ректор — Адель Вейра-Эссар

Я до сих пор иногда смотрела на эту надпись и думала, что Берта права: некоторые счета судьбе надо выставлять не деньгами, а должностью.

Дворец драконов виднелся вдали, за белыми крышами и острыми шпилями. Тот самый дворец, из которого я когда-то ушла ночью, в чужой шали, с разорванной связью и кровью на ладонях.

Теперь я входила туда через главный зал.

Не как целительница при службе.

Не как чья-то слабость.

Как глава Академии, член королевского Совета магического здоровья и женщина, чье слово могло остановить военную экспедицию, если целители не были готовы.

Это раздражало половину старых лордов.

Вторая половина уже лечилась у моих выпускников и раздражалась молча.

Очень полезная реформа.

— Ты опять стоишь у окна так, будто решаешь судьбу королевства.