— В северном крыле есть служебная лестница. Там меньше стражи. В конюшне скажешь старому Грану, что я велела дать тебе лошадь.

У меня дрогнули губы.

Это почти стало улыбкой.

— Спасибо.

— Не благодари, — жестко сказала она. — Просто выживи. А потом стань настолько дорогим целителем, чтобы эти надменные твари платили тебе за прием золотом вперед.

Я впервые за вечер почувствовала нечто, похожее на тепло.

Слабое.

Крошечное.

Но настоящее.

— Обязательно.

Мирабель сжала мое плечо и ушла первой, чтобы отвлечь стражу.

Я осталась одна.

Боль снова поднялась волной. Пришлось прислониться к стене. Камень был ледяным, и это помогло не упасть.

Где-то далеко, в большом зале, снова заиграла музыка.

Бал продолжался.

Конечно.

Драконий двор не останавливался из-за разбитого сердца целительницы.

Я закрыла глаза.

Внутри все еще болела рваная нить. Она тянулась куда-то назад, к человеку, который выбрал гордость вместо меня. Каждое ее движение напоминало: он жив. Он близко. Он мой.

Нет.

Я открыла глаза.

Больше нет.

Если связь нельзя вырвать полностью, я заставлю ее молчать. Если боль нельзя исцелить, я превращу ее в память. Если они считают целительскую магию слабой, я стану такой слабостью, перед которой однажды склонят головы.

Рейнар хотел закрыть вопрос.

Он ошибся.

Он только начал историю, в которой больше не будет главным.

Я расправила плечи и пошла по коридору к служебной лестнице.

С каждым шагом серебристое платье казалось все тяжелее. На нижнем пролете я остановилась, разорвала тонкий подол до колена, чтобы не мешал идти, и оставила кусок дорогой ткани прямо на ступенях.

Пусть дворец подавится своей красотой.

В конюшне пахло сеном, лошадьми и свободой.

Старый Гран, услышав имя Мирабель, ничего не спросил. Только нахмурился, увидев мое лицо, и молча вывел невысокую гнедую кобылу.

— Дороги ночью плохие, госпожа.

Госпожа.

Сегодня это слово прозвучало почти смешно.

— Значит, поеду медленно.

— Куда?

Я посмотрела на темные ворота.

Снег ложился на камень, стирая следы.

Очень удобно.

— Подальше.

Гран кивнул так, будто это был настоящий адрес.

Он помог мне сесть в седло. Я едва не застонала от боли, когда тело качнулось, а разорванная связь снова дернула грудь. Но удержалась.

У ворот я обернулась.

Дворец драконов возвышался над столицей черной громадой. В его окнах горел свет. Там смеялись, танцевали, заключали союзы, решали чужие судьбы и называли это порядком.

Где-то там был Рейнар.

Наверное, уже снова холодный. Безупречный. Уверенный, что поступил правильно.

Я прижала ладонь к груди.

— Ошибаешься, лорд Черного Пламени, — прошептала я.

Кобыла фыркнула, переступила копытами.

Я натянула поводья и направила ее к дороге.

В ту ночь из столицы уехала Аделина, младшая целительница дворца, отвергнутая истинная пара драконьего генерала.

А через три года в Истхейвене появится госпожа Адель Вейра — хозяйка лучшей лечебницы на границе, женщина, к которой будут привозить тех, от кого отказались придворные лекари.

И однажды на моем пороге окажется он.

Проклятый.

Умирающий.

Беспомощный.

Только тогда Рейнар узнает главное правило новой Аделины.

Я больше никого не спасаю ценой собственного сердца.

В Истхейвене меня называли ведьмой только те, кто еще не получал мой счет.

Остальные предпочитали слово «госпожа».

Мне оно нравилось больше.

— Держите его крепче, — сказала я, завязывая рукава белого халата. — Если дернется еще раз, я пришью ему ухо к плечу. Случайно, конечно.

Мальчишка на столе побледнел еще сильнее, хотя до этого был уверен, что умирает мужественно. Двое рыбаков, притащивших его в лечебницу, навалились на его руки и плечи.

— Госпожа Адель, он же ребенок, — пробормотал один.

— Ребенок, который решил поспорить с водяным шипастиком, кто из них быстрее схватит приманку зубами.

— Я почти выиграл, — прохрипел мальчишка.

Я наклонилась над ним.

— Ты почти остался без трех пальцев, Тимо. Это разные вещи.

Он захлопнул рот.

Умный мальчик. Иногда боль учила быстрее, чем родители.

Я провела ладонью над его изуродованной кистью. Раны были рваные, глубокие, с зеленоватым краем — яд шипастика уже начал расползаться по тканям. Ничего смертельного, если не ждать до заката и не прикладывать к руке заговоренную капусту, как любила половина Истхейвена.

К сожалению, вторая половина предпочитала прикладывать серебряные монеты и молитвы.

Я ненавидела народную медицину почти так же сильно, как долги.

— Щипать будет, — предупредила я.

— Сильно? — испугался Тимо.

— Нет, конечно. Я просто люблю заранее портить людям настроение.

Рыбаки переглянулись.

Тимо понял.

— Сильно, да?

— Очень.

Я коснулась его запястья двумя пальцами и выпустила магию.

Светлая целительская сила не была похожа на боевую. Она не ревела, не взрывалась, не бросала врагов на стены, не впечатляла девиц на балах и не заставляла лордов склонять головы.

Она работала иначе.

Тише.

Глубже.

Она входила в кровь, выжигала яд, сшивала волокна мышц, заставляла кожу помнить, какой она была до раны. Это было сложнее, чем швыряться огненными шарами. Но драконы веками делали вид, будто все, что не убивает с красивым грохотом, не стоит уважения.

Мальчишка выгнулся, но рыбаки удержали.

— Дыши, Тимо, — сказала я. — Через рот. Если вырвет на мои сапоги, добавлю уборку в счет.

— Вы ужасная, — простонал он.

— Зато с пальцами.

Через несколько минут зеленая муть вытекла из ран темными каплями и зашипела в медном лотке. Я подхватила иглу, наложила тонкие швы там, где магия должна была закрепить результат, и велела ученице подать охлаждающую мазь.

Лина возникла рядом почти сразу. Маленькая, серьезная, с темной косой и вечно испачканным чернилами пальцем. Ей было пятнадцать, она старательно делала вид, что не боится крови, хотя каждый раз бледнела у стола так, будто сама собиралась лечь рядом с пациентом.

— Два раза в день менять повязку, — сказала я рыбаку, который, судя по глазам, был отцом мальчишки. — Три дня не мочить. Неделю не работать сетями. И держать его подальше от шипастиков, гарпий, болотных жаб, подозрительных грибов и собственных гениальных идей.

— А если он сам полезет?

— Привяжите к лавке.

Тимо возмутился:

— Я не маленький!

— Вот именно. Маленьких еще можно списать на отсутствие разума. С тобой сложнее.

Отец мальчишки сдавленно хмыкнул, потом спохватился:

— Сколько с нас?

Я назвала сумму.

Он сморщился, будто я не счет выставила, а предложила продать душу.

— Госпожа Адель…

— Я спасла руку вашему сыну. Скидка за то, что он не лишился пальцев и не будет всю жизнь показывать соседям, как дорого обошелся спор с речной тварью, уже включена.

— Но…

— Можете заплатить частями, — добавила я. — Первую сегодня. Остальное в течение месяца. Рыбой не беру, если рыба пахнет так, будто умерла еще до вылова.

Он облегченно выдохнул.

— Спасибо, госпожа.

Вот за это меня в Истхейвене и уважали.

Не за доброту. Добрых здесь быстро съедали. Не обязательно буквально, хотя пару раз в год и такое случалось — пограничье было щедро на неприятные сюрпризы.

Меня уважали за честность.

Я лечила всех: рыбаков, наемников, торговцев, рожениц, детей, стариков, магов, пьяниц, солдат и даже тех, кто сначала называл меня шарлатанкой. Но я брала плату. Всегда. Деньгами, услугой, редким ингредиентом, работой на лечебницу, информацией — чем угодно, что имело цену.

Бесплатно я больше не спасала никого.

Особенно тех, кто привык считать чужое сердце расходным материалом.