Рейнара подняли со стола.

Когда его проносили мимо меня, его рука сорвалась с края носилок и на мгновение коснулась моей юбки.

Просто случайность.

Слабое движение мертвенно-бледных пальцев.

Но рваная нить внутри меня отозвалась.

Тихо.

Больно.

Живо.

Я застыла.

Рейнар не открыл глаз. Не сказал ни слова. Его дыхание осталось неровным, губы — бледными, лицо — чужим от болезни.

Но пальцы будто пытались удержать ткань.

Я отступила на шаг.

Рука соскользнула.

— Несите, — сказала я.

Голос прозвучал ровно.

Почти.

Когда палату подготовили, а Рейнара уложили под охранные печати, ночь уже перевалила за середину. Лечебница затихла, хотя полностью тишины не было никогда. Где-то стонал пациент. На втором этаже скрипели половицы. Во дворе гавкнул пес, которого Лина все-таки оставила. У входа негромко переговаривались драконы.

Я сидела в кабинете и писала счет.

Очень длинный счет.

Берта стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Ты собиралась сказать мне?

— Что именно?

— Не делай из меня дуру, девочка. Я слишком старая и слишком злая для этого.

Я поставила перо в чернильницу.

— Да. Когда-нибудь.

— Когда? На твоих похоронах?

— Я не планировала так драматично.

— Это он?

Я посмотрела на строки в журнале.

«Полная очистка проклятия военного уровня — одна».

«Риск магического заражения лечебницы — один».

«Ночная работа экстренной категории — одна».

«Надбавка за драконье высокомерие — предварительная».

— Да, — сказала я. — Это он.

Берта долго молчала.

Потом подошла ближе и положила ладонь мне на плечо. Тяжелую, теплую, надежную.

— Хочешь, я добавлю в счет отдельную строку за разбитое сердце?

Я закрыла глаза.

На секунду мне стало смешно и больно одновременно.

— Он не расплатится.

— Тогда будем брать процентами.

Я выдохнула.

— Я не знаю, что чувствую.

— Это нормально.

— Нет. Ненормально. Я думала, что если когда-нибудь увижу его, то… не знаю. Разозлюсь. Закричу. Ударю. Прокляну. А я просто работала.

— Потому что ты хорошая целительница.

— Потому что я не хотела дать ему умереть?

— Потому что ты не дала прошлому решить за тебя.

Я открыла глаза.

Берта редко говорила мягко. От этого ее слова попадали глубже.

— Он ничего для меня не значит, — сказала я.

Она посмотрела на меня с таким выражением, что я почти пожалела о фразе.

— Конечно.

— Правда.

— Разумеется.

— Берта.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь.

Она вздохнула.

— Адель, девочка моя, он может не значить для тебя того, что значил раньше. Это не одно и то же, что не значить ничего.

Я отвернулась к окну.

За стеклом темнел двор. У ворот горели фонари, возле них стояли драконы Черного Пламени. Усталые, злые, растерянные. Впервые, возможно, они не могли решить проблему силой.

Добро пожаловать в мир остальных людей.

— Я не позволю ему снова разрушить мою жизнь, — сказала я.

— И правильно.

— Он пациент. Только пациент.

— Тогда лечи пациента. А с мужчиной разберешься, когда он очнется и начнет портить всем настроение.

Я почти улыбнулась.

— Он начнет.

— Еще как.

В дверь тихо постучали.

Лина заглянула в кабинет. Уставшая, бледная, но уже спокойнее.

— Госпожа Адель, пациент в закрытой палате стабилен. Пульс слабый, но ровный. Печати держатся.

— Хорошо. Иди спать.

— А вы?

— Допишу счет.

— Может, вам тоже надо…

Я подняла взгляд.

Лина осеклась.

— Иду спать.

— Умная девочка.

Она исчезла.

Берта тоже вышла — проверять кухню, солдат, пса, жизнь, смерть и все, что могло нарушить порядок в ее владениях.

Я осталась одна.

Счет лежал передо мной.

Я должна была думать о деньгах. О проклятии. О третьем слое, в котором прозвучало слово «целительница». О том, что нападение на Рейнара могло быть частью чего-то большего.

Вместо этого я думала о его пальцах, на миг вцепившихся в мою юбку.

Слабое движение.

Бессознательное.

Ничего не значащее.

Я взяла перо и добавила последнюю строку:

«Особые условия содержания пациента — по решению лечащего целителя».

Потом поставила подпись.

Адель Вейра.

Не Аделина из дворца.

Не отвергнутая истинная.

Не слабость.

Хозяйка лечебницы. Женщина, которая сегодня спасла Лорда Черного Пламени и выставила ему счет, достойный его гордости.

Я закрыла журнал, взяла свечу и поднялась на второй этаж.

У двери закрытой палаты стоял Каэл.

Он выпрямился.

— Госпожа Адель.

— Состояние?

— Не просыпался. Но… он звал.

Я застыла.

— Кого?

Каэл отвел взгляд.

Не сразу, но отвел.

— Вас.

Свеча дрогнула в моей руке.

Из палаты донесся низкий хриплый шепот.

Едва различимый.

Но я услышала.

Как когда-то услышала свое имя в бальном зале, хотя музыка играла, а весь двор смотрел на мое унижение.

— Адель…

Я закрыла глаза на один удар сердца.

Потом открыла.

— Пациенты после проклятий часто бредят.

— Конечно, — сказал Каэл слишком осторожно.

Я посмотрела на него.

— Это не повод делать лицо человека, который хочет прожить дольше.

Он тут же уставился в стену.

Умнеет.

Я вошла в палату.

Рейнар лежал на широкой кровати под белыми простынями, слишком большой, слишком опасный даже сейчас. Охранные печати мерцали вокруг изголовья. На груди под повязкой едва заметно поднималась ткань. Черные следы проклятия стали бледнее, но не исчезли.

Я поставила свечу на столик и подошла ближе.

— Адель, — снова прошептал он.

Глаза закрыты.

Лицо искажено болью.

Я стояла рядом и молчала.

Три года назад я бы отдала все, чтобы он произнес мое имя так. Не перед дворцом, не холодно, не как проблему. А будто это единственное слово, за которое можно держаться.

Теперь это слово стоило слишком мало.

— Спите, лорд Рейнар, — сказала я тихо. — Завтра вам станет хуже.

Он не услышал.

Или услышал где-то глубоко, за болью, за сном, за остатками проклятия.

Его пальцы дрогнули на простыне.

Я не коснулась их.

Развернулась и вышла.

За дверью Каэл снова выпрямился.

— Он будет страдать?

Я остановилась.

— Да.

Капитан помрачнел.

— Сильно?

Я посмотрела на закрытую дверь.

Потом на свои перевязанные ладони.

— Достаточно, чтобы наконец научиться слушать целительницу.

Рейнар проснулся от унижения.

Не от боли.

Боль была привычной. Она приходила после битв, дуэлей, проклятых ран, перелетов сквозь ледяные шторма и слишком долгих советов с людьми, которые говорили много, а смысла приносили мало. Боль можно было загнать глубже. Сжать зубы. Подняться. Отдать приказ. Сделать вид, что тело — всего лишь неудачно выбранная оболочка для воли.

Но унижение оказалось хуже.

Оно лежало на груди тяжелее оков.

Рейнар не мог пошевелиться.

Сначала он решил, что его связали.

Потом понял: нет.

Его не держали ремни. Не сковывали цепи. Не прижимали заклятия военного круга.

Его держала собственная слабость.

Руки казались чужими. Ноги — слишком далекими. Каждое дыхание давалось с усилием, будто в грудь насыпали битого стекла. Под кожей тянуло и жгло, а внутреннее пламя, его пламя, обычно ровное и послушное, едва теплилось где-то в глубине. Маленькое. Жалкое. Задыхающееся.

Он открыл глаза.

Потолок был не дворцовый.

Не походный шатер.

Не казарменная лекарская.

Белая штукатурка. Деревянные балки. На одной — защитная руна, вырезанная небрежной рукой, но напитанная силой так плотно, что даже в нынешнем состоянии Рейнар почувствовал ее давление. У окна висели темные плотные шторы. На столе стояли флаконы, чаши, перевязочные ленты и свеча, сгоревшая почти до основания.