— Не за что. Это практичность.

Он почти улыбнулся.

— Конечно.

Я вышла, закрыла дверь и прислонилась спиной к стене коридора.

Сердце билось слишком быстро.

Не от ревности Рейнара. Не от его выхода на площадь. Не от крови на повязках.

От того, что он защищал уже не так, как раньше.

Не забирая право выбора.

А предлагая помощь там, где она действительно могла быть нужна.

Слишком поздно, сказала я себе.

Слишком мало.

Слишком опасно верить.

На лестнице появилась Берта.

— Жив?

— К сожалению.

— Ты улыбаешься.

Я тут же выпрямилась.

— Нет.

— У меня глаза есть.

— Плохо видят.

— Адель.

— Он предложил защитить Орвина.

Берта присвистнула.

— Вот это его, бедолагу, скрутило.

— Больной человек, не понимает, что говорит.

— Конечно. Все больные драконы первым делом заботятся о соперниках.

— Он не соперник.

— Для тебя — может, и нет. Для дракона наверху — уже почти национальная угроза.

Я устало потерла лоб.

— Мне не до этого.

— А кому до этого бывает? Любовь обычно приходит в самый неудобный момент. Как налоговый сборщик, только хуже.

— Это не любовь.

Берта посмотрела на меня мягче, чем обычно.

— Пока нет. Может, уже нет. Может, еще нет. Ты сама разберешься.

— Спасибо за ясность.

— Пожалуйста. А теперь иди ешь пирог, пока я не позвала Орвина кормить тебя с ложечки.

— Ты не посмеешь.

— Испытай меня.

Я пошла вниз.

Пирог остыл, но все еще пах грушей и корицей.

Я отломила кусок, села в кабинете и заставила себя думать о делах.

Черный ящик.

Перчатка.

Дом Вартен.

Записка.

Серые плащи, следившие за Орвином.

Рейнар, который стоял посреди площади с золотом в глазах и ревностью, на которую не имел права.

«Я не переживу второй раз».

Я закрыла глаза.

Нет.

Сначала проклятие.

Потом враги.

Потом лечебница.

Потом все остальное, чему я не собиралась давать имя.

За окном ярмарка гудела дальше, будто ничего важного не случилось. Но я знала Истхейвен. К вечеру история облетит все таверны. К утру ее украсят подробностями. Через день кто-нибудь будет уверять, что Лорд Черного Пламени дрался с Орвином за мой пирог, а я победила обоих одним взглядом.

Пусть.

Может, страх перед моим взглядом защитит город лучше некоторых драконов.

Я взяла перо и написала на чистом листе:

«Защита Орвина. Проверить хвост. Укрепить поставочные маршруты. Допросить посыльного. Сравнить почерк записки с дворцовыми образцами».

Потом ниже, после паузы:

«Рейнару — строгий постельный режим. Удвоить надбавку за побег».

И только после этого смогла спокойно доесть пирог.

К вечеру лечебница притихла.

Не успокоилась — в доме, где лежал раненый дракон, трое его солдат, нервный пес, две сплетницы с переломами и Берта с кочергой, настоящей тишины быть не могло. Но обычный дневной шум ушел в стены. На первом этаже погасили лишние лампы. В кухне остывал котел с травяным отваром. Лина наконец уснула прямо за столом в лаборатории, уронив щеку на раскрытый блокнот. Пес свернулся под ее стулом и рычал во сне на невидимых врагов, возможно, на налоговых сборщиков.

Я накрыла Лину пледом, проверила защитный круг у двери, забрала у нее из пальцев перо и тихо вышла.

Ночь пахла дождем.

Через открытое окно в конце коридора тянуло сыростью и мокрым камнем. Истхейвен засыпал неохотно: где-то внизу скрипнула повозка, из таверны донесся хриплый смех, потом чей-то голос оборвался на полуслове — наверное, жена пришла за мужем. Вдалеке, у северных ворот, протрубил караульный.

Обычная жизнь.

Хорошая.

Моя.

Я шла по второму этажу с подносом в руках и думала только о лекарстве. По крайней мере, честно старалась.

На подносе стояли две чаши: одна с вечерним отваром для Рейнара, вторая с охлаждающим настоем для ожога внутреннего пламени. Еще были чистые бинты, серебряный зонд, новая печать для стабилизации крови и маленький флакон с успокоительным на случай, если пациент решит, что сегодня отличный вечер для новых подвигов.

После ярмарки он, к моему удивлению, вел себя почти прилично.

Почти.

Лежал. Пил бульон. Не пытался сбежать. Два раза спорил с Каэлом через дверь, но без попыток подняться. Один раз потребовал донесение, получил от Берты список расходов на крышу и, говорят, долго молчал. Я сочла это лечебным эффектом.

Мне следовало быть довольной.

Вместо этого я весь вечер ловила себя на том, что прислушиваюсь к разорванной связи.

После площади она изменилась.

Не стала сильнее — нет. Я бы почувствовала. Но в ней появилась странная ровность. Как будто дракон Рейнара, получив приказ держаться, действительно лег на дно и перестал рваться ко мне каждой искрой.

Это должно было радовать.

Но почему-то тревожило.

У двери закрытой палаты сидел Каэл. Не стоял, как обычно, а сидел на стуле, вытянув длинные ноги и положив меч поперек колен. При моем появлении он вскочил так резко, что стул едва не упал.

— Госпожа Адель.

— Жив?

— Да.

— Спит?

Каэл помедлил.

— Нет.

Разумеется.

— Состояние?

— Стабильное. Раздраженное.

— Это уже характер, не состояние.

— Тогда состояние лучше, чем характер.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Капитан, вы слишком быстро учитесь язвить. Плохое влияние лечебницы.

— Госпожа Берта сказала то же самое. Но грубее.

— Берта всегда точнее.

Я уже взялась за ручку двери, когда Каэл тихо сказал:

— Он ждал вас.

Пальцы застыли.

— У него прием лекарства по расписанию.

— Он ждал не лекарство.

Я медленно повернула голову.

Каэл сразу уставился в противоположную стену.

— Просто предупреждаю.

— Вы сегодня все решили предупреждать меня о настроении пациента?

— Я решил прожить до утра.

— Хорошее решение.

Я вошла.

В палате горела только одна лампа. Мягкий желтый свет ложился на стены, на стол с донесениями, на складки темного плаща, аккуратно повешенного на спинку кресла. Шторы были раздвинуты. За окном дождь тонкими линиями стекал по стеклу, и в черноте отражалась комната.

Рейнар не спал.

Он сидел в кровати, опираясь на подушки. Лицо все еще бледное, но уже не мертвенно-серое. Волосы, обычно безупречно убранные, падали на лоб. На груди — чистая повязка. На коленях открытая папка, но я сразу поняла, что он давно ее не читает.

Он смотрел в окно.

— Если это донесение лежит для вида, я могу заменить его детской книжкой, — сказала я. — Там хотя бы картинки полезнее.

Он повернул голову.

В его глазах не было золота.

Только усталость.

И что-то еще. Тяжелое, собранное, как гроза, которая пока не решилась ударить.

— Вы пришли.

— По расписанию. Не обольщайтесь.

— Я стараюсь.

Плохо.

Когда Рейнар отвечал так тихо, с ним было сложнее. Я предпочитала, когда он спорил. Споры держали стены. Тихие ответы искали трещины.

Я поставила поднос на столик.

— Боль?

— Пять.

Я посмотрела на него.

— Семь, — поправился он.

— Учитесь.

— У хорошего целителя.

Я достала флакон и начала отмерять капли.

— Лесть не снижает дозировку.

— Это не лесть.

— Тогда тем более не снижает.

Он взял чашу, которую я подала, и выпил без возражений. Даже не поморщился. Подозрительно.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Да.

Я остановилась.

— Новые сведения?

— Нет.

— Рана?

— Нет.

— Пламя?

— Нет.

— Тогда что?

Он посмотрел на меня прямо.

— Нам нужно поговорить.

Я сразу закрыла флакон.

— Нет.

— Адель.

— Госпожа Вейра. И все еще нет.

— Вы даже не знаете, о чем.