— Знаю. Если бы речь шла о проклятии, вы бы начали со слов «дом Вартен», «Севирра», «клинок» или «Каэл нашел что-то неприятное». А вы начали с «нам нужно поговорить». Это всегда плохой признак.

— Для кого?

— Для моего настроения.

Он опустил взгляд на свои руки.

Большие, сильные, с короткими ногтями и шрамами. Сейчас они лежали неподвижно на одеяле. Без приказа. Без власти. Просто руки мужчины, которому впервые приходится держать не меч, а последствия.

— Я не буду требовать, — сказал он.

Я молчала.

— Не буду оправдываться.

Уже интереснее.

Опаснее, но интереснее.

— И не буду просить простить меня сегодня, — добавил он.

— Какая щедрость.

— Я заслужил это.

— Да.

Он принял.

Снова.

Проклятая новая привычка.

Я взяла карту пациента и сделала несколько пометок, хотя уже записала все раньше. Руки должны были быть заняты.

— У вас десять минут, — сказала я. — Потом перевязка.

Рейнар медленно кивнул.

— В ту ночь во дворце я сказал, что вы не ровня генералу.

— Прекрасное начало. Сразу хочется продлить разговор.

— Это была ложь.

Я усмехнулась.

— Нет, Рейнар. Это была правда. Просто ваша правда на тот момент.

Он посмотрел на меня.

— Нет.

— Не надо переписывать прошлое красивыми словами.

— Я не переписываю. Я впервые говорю его честно.

Я замолчала.

Дождь за окном стал сильнее. Капли били по стеклу, будто кто-то мелко перебирал пальцами.

— Хорошо, — сказала я. — Говорите честно.

Он вдохнул медленно.

Я заметила, как боль прошла по его лицу, но он не остановился.

— За месяц до бала Совет получил сведения, что клан Черного Пламени хотят ослабить через истинную связь.

Я нахмурилась.

— Через меня?

— Да.

— Кто?

— Тогда я не знал. Теперь думаю, что дом Вартен был частью той же сети, но не главной. Возможно, Аркейны. Возможно, кто-то из Совета. Тогда мне принесли доклад: безродная целительница, связанная с главой военного крыла, станет рычагом. Ее можно похитить, купить, опозорить, обвинить в колдовстве против драконов, использовать как приманку или как повод признать меня слабым правителем.

— И вы решили облегчить им работу, опозорив меня сами?

Он закрыл глаза.

— Да.

Ответ был таким прямым, что я не сразу нашла, куда деть злость.

— Удобно, — сказала я. — Раз враги могли ударить, вы ударили первым. Очень стратегично.

— Я думал, если сделаю это публично, жестоко, окончательно, вы уедете. Двор потеряет интерес. Совет не сможет использовать вас против меня. Враги решат, что вы для меня ничего не значите.

Я смотрела на него, и внутри поднималась не прежняя боль, а новая.

Злее.

— А я? — спросила я.

Он открыл глаза.

— Что?

— Я должна была просто стать частью вашего плана? Пережить публичное унижение, разрыв связи, боль, шепот, дорогу в ночь — потому что вы так решили? Вы хоть на миг подумали, что можно было сказать мне? Предупредить? Дать выбор?

Он молчал.

Я шагнула ближе.

— Нет. Не подумали. Потому что вы были уверены: вам виднее. Генералу. Лорду. Дракону. А я — целительница, которую надо либо защитить, либо убрать с доски. Но не спросить.

Каждое слово било не только в него.

В меня тоже.

Потому что где-то глубоко, там, где жила девочка из дворца, всё еще пыталась понять: значит, он не просто стыдился? Значит, была причина? Значит, не все было таким пустым?

Нет.

Опасная дорожка.

Причина не отменяет выбор.

— Я был уверен, что поступаю правильно, — сказал Рейнар.

— Уверенность редко делает глупость благородной.

— Знаю.

— Теперь знаете.

— Да.

Он не отвел взгляда.

— Тогда я был молод, горд, окружен людьми, которые говорили, что любой удар допустим, если он сохраняет клан. И я боялся.

Слово прозвучало неправильно.

Слишком чуждо для него.

— Вы? — спросила я. — Боялись?

— Да.

— Чего именно? Что двор решит, будто у Лорда Черного Пламени есть сердце?

Его лицо дернулось.

— Этого тоже.

Я замолчала.

Рейнар продолжил тише:

— Я боялся, что однажды враги придут не за мной, а за вами. Что меня заставят выбирать между кланом, армией, границей и женщиной, которая стала важнее всего этого раньше, чем я успел признать. Я боялся, что выберу вас.

Сердце ударило больно.

Не красиво.

Не сладко.

Больно.

— А я боялся этого желания сильнее, чем врагов, — сказал он. — Потому что всю жизнь меня учили: лорд Черного Пламени не принадлежит себе. Его чувства — роскошь. Его слабость — чужое оружие. А потом появилась вы. С руками в крови, с травами в волосах, с упрямством, которое вы тогда еще прятали. И я понял, что если вы попросите меня остаться, я останусь. Если попросите не идти на войну, я захочу не идти. Если вас ранят, я сожгу не только виновных, но и закон, который помешает мне это сделать.

Я стояла неподвижно.

Слишком неподвижно.

Он говорил не громко, но каждое слово ложилось между нами, как раскаленный камень.

— И вместо того чтобы стать достойным этой связи, — продолжил Рейнар, — я решил уничтожить ее. Быстро. Жестоко. Так, чтобы вы возненавидели меня и ушли достаточно далеко.

— Получилось.

Он кивнул.

— Да.

Я усмехнулась, но смех вышел кривым.

— Поздравляю с успешной операцией, генерал.

Он принял и это.

— Я думал, ненависть защитит вас лучше моей любви.

Слово «любовь» ударило по комнате.

Даже дождь будто стих.

Я отвернулась к столу.

Нужно было что-то сделать. Взять бинты. Проверить флакон. Открыть окно. Разбить чашу. Что угодно, лишь бы не стоять перед ним с этим словом в груди.

— Не надо, — сказала я.

— Поздно?

— Да.

— Я знаю.

— Нет. Вы снова говорите так, будто знание что-то исправляет.

— Оно ничего не исправляет.

— Тогда зачем?

— Потому что вы имели право знать, что не были ошибкой.

Руки сжались на краю стола.

— Я три года жила с этим словом.

— Я знаю.

— С тем, что истинная связь ошиблась.

— Не ошиблась.

— Что меня можно было выкинуть, потому что я не того рода.

— Нельзя.

— Что мой дар годится для ран, крови и чужой боли, но не для места рядом с тем, кого он сам выбрал моей парой.

— Адель…

Я резко повернулась.

— Нет. Вы хотели честно? Тогда слушайте. Я уехала из столицы почти без денег, в чужом платье и с такой болью в груди, что иногда не могла вдохнуть. Первые недели я засыпала сидя, потому что если ложилась, связь тянула так сильно, будто вы звали меня обратно. Я ненавидела себя за то, что хотела вернуться. После всего. После ваших слов. После того зала. Я придумывала, как однажды стану сильной, богатой, нужной, и вы узнаете об этом. И мне казалось, если вы пожалеете, мне станет легче.

Я засмеялась тихо.

Без радости.

— А потом вы не приходили. Не писали. Не искали. И я поняла: легче мне придется становиться без вашего сожаления.

Рейнар был белее простыни.

— Я следил за вами.

Все во мне застыло.

— Что?

Он сразу понял, как это прозвучало.

— Не так. Не через людей рядом с вами. Не вмешивался. Но я получал доклады: где вы, живы ли, не угрожает ли вам опасность. Когда вы открыли лечебницу, я приказал через третьих лиц убрать часть препятствий с городскими властями. Без вашего ведома.

Я смотрела на него.

И не знала, чего во мне больше — ярости или болезненного облегчения.

— То есть вы все-таки были в моей жизни. Просто из тени. Как очередной дракон, решивший, что знает лучше.

— Да.

Опять.

Да.

Без защиты.

— Я думал, если появлюсь, разрушу то, что вы строите.

— И поэтому тихо подвигали стены?

— Да.

— Вы понимаете, насколько это мерзко?

— Теперь — да.

Я прошлась по палате, потому что стоять было невозможно.