Шаг. Еще шаг. Разворот.

— Какие препятствия?

— Первый контракт с гарнизоном задерживали из-за вашего происхождения. Я… ускорил подпись.

— Я думала, глава управы просто испугался Берты.

— Он тоже.

— Что еще?

— Поставочный налог на редкие травы. Его снизили после письма из столицы.

— Вашего?

— Не напрямую.

— Конечно. Прямо вы умеете только отвергать при дворе.

Он закрыл глаза.

— Да.

Я хотела бросить что-нибудь в стену.

Не в него. Он был пациент, а я все еще сохраняла профессиональные границы, как последняя идиотка.

— Вы не имели права.

— Не имел.

— Я строила это сама.

— Да.

— Не смейте думать, что моя лечебница существует благодаря вам.

Он резко открыл глаза.

— Никогда.

Слишком резко.

Слишком искренне.

— Адель, нет. Я убрал пару камней с дороги, по которой вы и так прошли бы. Все остальное — ваше. Каждый человек в этом городе уважает вас не из-за моего приказа. Ваша лечебница стоит не из-за моего золота. Вы стали той, кем стали, не благодаря мне. Я это знаю. Больше того — именно это и ломает меня.

Я замерла.

— Что?

Он смотрел прямо на меня.

— Вы стали сильной без меня. Свободной без меня. Уважаемой без меня. Я хотел защитить вас ценой своей жестокости и получил доказательство, что единственный, от кого вам действительно нужна была защита, — это я.

Слова попали точно.

Так точно, что на миг стало нечем дышать.

В палате было слишком мало воздуха.

Слишком много правды.

— Зачем вы говорите это сейчас? — спросила я почти шепотом.

— Потому что завтра могу умереть.

— Вы не умрете.

— Это говорит целитель?

— Это говорю я. Я слишком много вложила в ваше лечение, чтобы вы испортили статистику.

Он почти улыбнулся.

Но улыбка тут же ушла.

— Враг рядом. Проклятие было только началом. Если что-то случится…

— Не продолжайте.

— Я должен.

— Нет, Рейнар. Не должны. Вы не имеете права приходить в мою жизнь, вываливать на меня три года молчания, любовь, страх, тайную помощь, смерть, врагов и смотреть так, будто я обязана выдержать все это за один вечер.

Он замолчал.

Хорошо.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.

Вдох.

Выдох.

Как я учила его.

Смешно.

— Перевязка, — сказала я. — Десять минут закончились.

Голос прозвучал почти ровно.

Рейнар не спорил.

Я подошла, сняла старую повязку, проверила швы. После побега на ярмарку они держались, но ткань вокруг раны все еще была воспалена. Пламя под кожей пульсировало неровно, однако темных прожилок не прибавилось.

Работа вернула рукам точность.

Я обработала края раны, нанесла охлаждающий состав, наложила новую печать. Все это время Рейнар молчал.

Иногда молчание бывает благодарностью.

Иногда — наказанием.

Это было чем-то третьим.

— Больно? — спросила я.

— Да.

— По шкале?

— Шесть.

— Восемь.

— Семь.

— Уже лучше.

Я закрепила бинт.

Его кожа была горячей под пальцами. Слишком горячей.

— Пламя нестабильно, — сказала я. — Вы слишком много говорили.

— Вы велели честно.

— Не всю биографию за раз.

— Простите.

Я почти уронила зажим.

Не потому, что он впервые извинился. Уже не впервые.

А потому что сейчас слово было совсем другим.

Не «простите, что задел». Не «простите, что сказал». Не вежливая уступка после спора.

В нем было все.

Бал. Браслет. Разрыв. Три года. Ярмарка. Доклады. Страх. Любовь, которую он назвал слишком поздно.

Я медленно положила инструмент на поднос.

— Не надо.

— Я не прошу простить.

— Но извиняетесь.

— Да.

— Зачем?

— Потому что должен был сказать это еще тогда. Даже если вы не примете.

Я смотрела на него, и внутри что-то ломалось уже не с болью, а с усталостью.

Сколько можно держать оборону?

Сколько можно стоять на обломках той ночи и делать вид, что ничего не дрожит?

Я ненавидела его.

Когда-то.

Потом ненависть выгорела и стала привычкой не верить. Привычка не верить была удобной. Надежной. Она не требовала решать, что делать, если человек напротив перестанет быть чудовищем из памяти и окажется живым, виноватым, поздно повзрослевшим мужчиной.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала я.

Правда вырвалась сама.

Рейнар застыл.

— С чем?

— С вами таким.

Его взгляд стал осторожным.

— Каким?

— Не холодным. Не высокомерным. Не тем, кого удобно ненавидеть.

Он дышал медленно.

Будто боялся спугнуть.

— Я могу молчать.

— Вы плохо это делаете.

— Могу учиться.

Я вдруг улыбнулась.

Совсем слабо.

Глупо.

Он увидел.

Конечно.

В его глазах что-то дрогнуло.

Не победа.

Надежда.

Вот этого я и боялась.

— Не смотрите так, — сказала я.

— Как?

— Будто я открыла дверь.

— А вы?

Я отступила.

Но он успел поднять руку.

Не схватил.

Не удержал.

Просто коснулся кончиков моих пальцев.

Легко.

Вопросом.

Я должна была отдернуть руку.

Сразу.

У меня было достаточно причин. Целый список. Можно было оформить в трех экземплярах, заверить Бертой и повесить на дверь палаты.

Но пальцы не двигались.

Связь между нами не вспыхнула — она вздохнула.

Тихо.

Больно.

С облегчением, которого я не просила.

Рейнар смотрел на наши руки.

— Я не имею права, — сказал он.

— Нет.

— Скажите отойти — отпущу.

— Вы и так почти лежите.

Его губы дрогнули.

— Скажите отпустить — отпущу.

Надо было сказать.

Я молчала слишком долго.

Он медленно переплел наши пальцы — не до конца, только коснулся, давая мне место вырваться.

И это оказалось хуже любого захвата.

Потому что выбор оставался мне.

Я ненавидела выбор, когда сердце вело себя как предатель.

— Рейнар…

— Я здесь.

Глупая фраза.

Опасная.

Он не был здесь три года назад.

А сейчас был.

Слабый, раненый, без доспехов, с глазами, в которых больше не было дворцового льда.

Я наклонилась, чтобы проверить печать. По крайней мере, сказала себе, что наклонилась именно за этим.

Он поднял голову совсем немного.

Наши лица оказались слишком близко.

Дождь бил по окну.

Лампа тихо потрескивала.

Где-то за дверью Каэл, наверное, молился всем богам, чтобы не пришлось врываться в палату.

— Это плохая идея, — прошептала я.

— Да.

— У вас рана.

— Да.

— Я ваш целитель.

— Да.

— Вы невыносимы.

— Знаю.

— И соглашаетесь слишком часто. Это подозрительно.

Он почти улыбнулся.

— Могу поспорить.

— Не смейте.

— Как прикажете.

Вот за это я и поцеловала его.

Или он меня.

Потом я много раз пыталась решить, кто первым перешел последнюю тонкую линию, но правда была неприятной: мы оба.

Поцелуй не был нежным.

Слишком много боли стояло между нами, чтобы нежность пришла первой. Слишком много невысказанного, позднего, злого, живого. Он коснулся моих губ осторожно, а я ответила резко, почти с вызовом, будто хотела доказать — себе, ему, прошлому, — что больше не та девочка, которую можно сломать одним словом.

Рейнар замер на мгновение.

Потом его рука поднялась к моей щеке.

Не удерживая.

Только касаясь.

И это осторожное прикосновение окончательно выбило у меня почву из-под ног.

Связь вспыхнула.

Не как раньше.

Раньше она была светлой и чистой, почти юной. Теперь — изломанной, горячей, опасной. Она прошла через грудь болезненной волной, задела старые края, сожгла воздух в легких. Я почувствовала его дракона — не как зверя, который тянется забрать, а как раненое пламя, вставшее на колени перед дверью, которую само когда-то сожгло.