Круг ломаной ветви вспыхнул красным.

Потом белым.

Потом рассыпался пеплом.

Тишина после взрыва была странной.

Ненастоящей.

Рейнар стоял еще один удар сердца.

Перед Адель.

Спиной к врагам.

Лицом к ней.

Ее руки светились. Глаза были огромными. На щеке сажа и слеза — одна, злая, мгновенная.

Он хотел сказать ей, что все хорошо.

Глупость.

Ничего не было хорошо.

Он чувствовал клинок в боку. Теплую кровь. Пустоту там, где пламя сгорело слишком резко. Старое проклятие, встревоженное новой раной. Тело наконец поняло, что его владелец перестал быть разумным.

Ноги подогнулись.

Адель поймала его.

Или попыталась.

Он был слишком тяжелым.

Они оба опустились на землю.

— Нет, — говорила она. — Нет, нет, нет. Рейнар, смотрите на меня. Слышите? На меня!

Он смотрел.

Это было легко.

Даже умирая, смотреть на нее было легко.

Вокруг снова начались звуки: крики, шаги, звон стали. Каэл с солдатами добивал оставшихся. Берта командовала водой для теплицы. Лина рыдала где-то рядом и кричала, что несет носилки.

Но для Рейнара мир сузился до Адель.

Ее ладони легли на рану.

Белый свет вспыхнул.

Он тут же погас по краям.

Слишком много крови.

Слишком много повреждений.

Слишком мало его собственного пламени, чтобы поддержать исцеление.

— Не смейте, — сказала она сквозь зубы. — Не смейте умирать у меня на руках. Я вам не разрешала.

Он попытался улыбнуться.

Вышло плохо.

— Счет… будет большим?

— Огромным, — голос сорвался. — Настолько огромным, что вы будете жить из упрямства, чтобы его оплатить.

— Хорошо.

Кровь наполнила рот металлическим вкусом.

Адель прижала ладони сильнее.

— Лина! Серебряные зажимы! Черную соль! Быстро!

— Уже! — донесся плачущий голос.

Рейнар хотел поднять руку.

Коснуться ее лица.

Не вышло.

Адель заметила и сама наклонилась ближе.

— Не говорите. Слышите? Молчите. Вам нельзя говорить.

Он почти рассмеялся.

Сколько раз она мечтала услышать от него молчание — и вот теперь требовала его слишком поздно.

— Адель, — выдохнул он.

— Нет.

— Я рад.

— Замолчите!

— Что успел.

— Рейнар!

Ее свет лился в рану, отчаянный, злой, горячий. Но он чувствовал, как жизнь уходит быстрее. Где-то внутри дракон больше не рычал. Он лежал, обвив крыльями их разорванную нить, и смотрел на Адель золотыми глазами.

Не уходи.

Но уйти, возможно, придется.

И странно — Рейнар не боялся.

Боялся только оставить ее с этим.

С новым шрамом.

— Прости, — сказал он.

— Потом, — прошептала она. — Извиняться будете потом. Долго. Каждый день. Я заставлю.

— Справедливо.

— Не смейте соглашаться!

Он смотрел на нее и думал, что если это последний миг, то он хотя бы правильный.

Не дворец.

Не тронный зал.

Не поле битвы.

Ее двор. Ее дом. Ее руки.

Он не заслужил такого милосердия.

Но получил.

— Я не… жалею, — сказал он.

Она замерла.

— Не говорите так.

— За тебя… не жалею.

— Рейнар, пожалуйста.

Пожалуйста.

Вот оно.

Слово, которое она не должна была говорить ему никогда.

Он хотел остаться хотя бы ради того, чтобы стереть его из этого мгновения.

— Живи, — выдохнул он.

— Нет. Не смейте прощаться.

— Свободной.

Ее лицо исказилось.

— Я сама решу, как мне жить, ясно? И сейчас я решаю, что вы не умрете!

Она ударила ладонью ему в грудь.

Свет взорвался.

Рейнар выгнулся, но боль уже уходила.

Плохой знак.

Очень плохой.

Где-то далеко Каэл закричал его имя.

Берта ругалась.

Лина плакала.

Адель держала его обеими руками, будто могла удержать жизнь силой пальцев.

Он хотел сказать, что любит ее.

Но уже говорил.

Поздно.

Много.

Недостаточно.

Слова больше не имели веса.

Он сделал то, что мог.

Закрыл ее собой.

Не чтобы получить прощение.

Не чтобы вернуть право.

Просто потому, что в мире не осталось выбора, при котором клинок дошел бы до нее.

Темнота поднялась снизу.

Мягкая.

Теплая.

Почти спокойная.

Последнее, что он почувствовал, — ее свет, бьющийся о смерть с яростью женщины, которая никогда не умела сдаваться.

И ее голос.

— Рейнар! Откройте глаза! Слышите меня? Откройте глаза!

Он хотел.

Правда хотел.

Но глаза закрылись сами.

А связь между ними, тонкая, израненная, вся в пепле и крови, вдруг натянулась до предела.

И оборвалась тишиной.

Когда связь оборвалась, я впервые за три года поняла, что такое настоящая тишина.

Не та, что бывает ночью в лечебнице, когда пациенты наконец засыпают, Берта перестает греметь посудой, Лина дремлет над блокнотом, а за окнами только дождь и редкие шаги стражи.

Не та, что осталась после бального зала, когда Рейнар разорвал нашу нить и оставил в груди рваную боль.

Та тишина все равно была живой. Она болела. Тянула. Ныла перед грозой. Напоминала.

А эта…

Эта была пустой.

Мертвой.

Я держала Рейнара на земле посреди двора, среди дыма, пепла, разбитого стекла и растоптанной целебной травы, и не чувствовала его.

Ни жара.

Ни боли.

Ни дракона.

Ничего.

— Нет, — сказала я.

Голос прозвучал чужим.

Глупым.

Слишком тихим для женщины, у которой на руках умирал Лорд Черного Пламени.

Его кровь была везде. На моих ладонях, платье, рукавах, на мокрой земле под нами. Темная, горячая, слишком быстро уходящая из тела. Рана под ребрами пульсировала рваным краем, плечо было рассечено почти до кости, старые швы на груди разошлись, а внутреннее пламя…

Я коснулась его магией и едва не закричала.

Там, где должно было быть пламя, оставался пепел.

Не весь.

Нет.

Если бы весь, я бы уже ничего не смогла.

Глубоко, очень глубоко, почти за гранью жизни, теплилась крошечная искра. Такая слабая, что обычный целитель не заметил бы ее вовсе. Или заметил и опустил бы руки.

Но я не была обычной.

И руки опускать не собиралась.

— Носилки! — крикнула я. — В операционную! Быстро!

Кто-то рядом сказал:

— Госпожа Адель…

Я подняла голову.

Каэл стоял передо мной на коленях, белый от ужаса, с кровью на лице и клинком в руке.

Он смотрел на Рейнара так, как солдаты смотрят на павшее знамя.

— Он…

— Замолчи.

Каэл вздрогнул.

— Но…

— Если ты сейчас скажешь, что он мертв, я сделаю так, что ты позавидуешь его состоянию. Носилки.

Он вскочил.

— Носилки! Живо!

Мир снова начал двигаться.

Солдаты метнулись ко мне. Лина плакала, но уже несла серебряные зажимы. Берта загоняла пациентов обратно в безопасное крыло и одновременно орала на кого-то, чтобы тушили теплицу не водой из травного бака, потому что там настой от ожогов, а не дождевик для идиотов.

Я слышала все.

И не слышала ничего.

Мои ладони были на груди Рейнара.

— Слышите меня? — сказала я ему. — Вы не имеете права. После всего. После этих красивых речей, после площади, после колена в холле, после того, как испортили мне все швы. Не смейте.

Он не ответил.

Конечно.

Он лежал неподвижно. Слишком тяжелый, слишком бледный, с закрытыми глазами. На губах кровь. На лице странное спокойствие.

Ненавижу спокойных умирающих.

Они выглядят так, будто уже договорились с судьбой за спиной целителя.

Я не давала согласия.

Его подняли на носилки.

Я шла рядом, не убирая руки с раны. Если отпущу — кровь хлынет сильнее. Если отпущу — искра может погаснуть. Если отпущу — он уйдет туда, куда я еще не разрешала.

Внутри лечебницы пахло дымом, солью, лекарствами и страхом.

Страх был самым громким запахом.