— Сад советников, — сказала она. — Я шла мимо. Видела вас.

Молчание.

— С женщиной.

Он стоял неподвижно.

— Светловолосой. Красивой. — Алина говорила ровно — она умела говорить ровно, это не значило, что внутри всё ровно. — Она держала ваше лицо руками. Вы держали её за плечи. И никто не отходил.

Тишина длилась долго.

— Иррина Вейн, — сказал он.

— Я не знаю её имени.

— Иррина Вейн. — Он повторил это тихо, и что-то в его голосе было похожим на усталость. — Мы были помолвлены. Семь лет назад.

Вот тут Алина почувствовала кое-что новое — поверх всего, что уже было.

Та, которую ждали семь лет. Та, одежда которой висела в шкафу. Та, которая не приехала. Не «некто из прошлого». Та, которую он ждал. Та, которую любил.

— Она пришла ко мне, — продолжал Каэрн. — Не я к ней. Пришла сама, сказала, что хочет поговорить. Что сожалеет. Что... — Он остановился. — Что хочет вернуться.

Алина молчала.

Слова «хочет вернуться» легли в тишину комнаты и остались там.

— Она взяла моё лицо, — сказал он, и голос его был ровным, но Алина слышала под этой ровностью что-то, чему не могла сразу дать имя, — потому что я не сразу понял, что происходит. Я не вижу жестов, Алина. Я слышу голоса, я слышу дыхание, я слышу шаги. Но когда человек берёт меня за лицо — я понимаю это только когда уже происходит.

— Вы держали её за плечи.

— Да, — сказал он. — Потому что убирал её руки. — Пауза. — Это занимает больше времени, чем те секунды, которые ты видела.

Алина стояла у двери и думала, что это звучит правдой. Что детали совпадают с тем, как он устроен: он медленно реагирует на физическое, что приходит внезапно. Она знала это. Знала по тому, как он стоял в прихожей, когда она положила ладонь ему на грудь — замер на секунду, не понимая.

Но она также думала о выражении лица той женщины. О том, что любовь — настоящая, давняя — не проходит от того, что человек убирает твои руки.

— Что вы ей ответили? — спросила она тихо.

Долгое молчание.

— Что уже слишком поздно.

Алина смотрела на него.

— Потому что вы не можете простить? — спросила она.

— Потому что я выбрал другое, — сказал он.

Тишина между ними была живой — плотной, сложной, с несколькими слоями того, что оба не договаривали.

— Каэрн, — сказала она наконец. — Она любит вас. Я видела её лицо. Это настоящее.

— Знаю, — сказал он.

— Она семь лет назад... она была неправа. Но она пришла. Это что-то значит.

— Алина.

— Я говорю это не для того, чтобы... — Она остановилась. Собралась. — Я говорю это, потому что хочу, чтобы вы выбирали честно. Не потому что я здесь. Не потому что я удобна прямо сейчас. А потому что хотите именно это.

Он шагнул в комнату — через порог, к ней — и она не отступила, просто стояла.

— Ты думаешь, что я не знаю, чего хочу, — сказал он. Тихо. Без обвинения.

— Я думаю, что семь лет — это долго.

— Да, — сказал он. — Долго. — Пауза. — Достаточно долго, чтобы понять разницу между тем, кого ждал, и тем, кого хочу.

Она смотрела на него.

— Я хочу тебя, — сказал он просто. Без украшений. — Не её. Не прошлое. Тебя — ту, которая плачет в кабинете мага, потому что мне лучше. Ту, которая читает мне вслух и смеётся над своими же оговорками. Ту, которая пошла к Дейрну и спросила его про кашель, нарушив весь протокол, потому что не умела пройти мимо.

Алина слушала.

И старый голос с моста — тот, который говорилконечно, ты не та— молчал. Молчал впервые.

— Я не умею говорить такие вещи, — сказал Каэрн. — Это, наверное, заметно.

— Заметно, — сказала она. И почувствовала, как что-то в ней — долгое, тугое, намотанное — начинает разматываться.

Он поднял руку и нашёл её лицо — так, как умел: точно, без промаха, — и ладонь его легла ей на щёку, и она закрыла глаза.

— Больно было, — сказала она. — То, что увидела.

— Знаю.

— Я сразу решила, что поняла всё. Три секунды — и уже всё решила.

— Ты испугалась.

— Да.

— Я знаю этот страх, — сказал он. — Когда кажется, что вот оно — снова. Что не зря боялся.

Она открыла глаза. Смотрела на него.

— Каэрн.

— Что.

— Я тоже хочу вас. — Она говорила тихо, потому что эти слова требовали тихого голоса. — Это неудобно. Это осложняет всё. У меня есть мир, который мой, и я не знаю, как это работает — между мирами, через расстояния. Я не знаю ещё много чего. — Пауза. — Но я хочу вас. Это знаю точно.

Его большой палец медленно прошёл по её скуле.

— Тогда этого достаточно, — сказал он. — Пока. И тебя, Алина. Называй меня на ты.

— Тебя, — согласилась она.

Они стояли в её комнате — его рука у её лица, её рука у его груди — и за окном Аш'Корум жил своей жизнью, и завтра было заседание, и всё было сложным и неопределённым.

Но прямо сейчас — сейчас это было просто.

И она держалась за это «просто» обеими руками.

Ночью она почти не спала.

Лежала и смотрела в потолок, и думала о завтрашнем дне, и о Сейрине, и о тридцати восьми лордах, — и думала о той женщине в саду с её настоящей, давней любовью, и думала, что это больно — знать, что кто-то любил его раньше и сильнее, и ушёл, и теперь хочет вернуться.

Но больно — не значит неправильно.

Больно бывает, когда выбираешь честно.

За окном начал идти снег. Первый снег Аш'Корума — тихий, мелкий, без ветра. Лёг на розмарин и брусчатку и огни, и весь этот город, который она успела полюбить за три недели.

Алина смотрела в окно и думала: завтра заседание.

После — выбор.

Настоящий, её.

Она не знала ещё, какой он будет. Но знала, что сделает его, когда будет знать. Не из страха. Не из привычки. Из того, что есть.

Снег шёл тихо. Она закрыла глаза.

После заседания они вернулись домой поздно.

Аш'Корум провожал их мокрой брусчаткой и фонарями — снег растаял к вечеру, оставив только блеск и холод, — и Алина шла рядом с ним, и их плечи касались при каждом шаге, и она не отодвигалась. Она давно перестала отодвигаться.

В резиденции было тихо. Герт ушёл спать — он всегда уходил в десять, с педантичной точностью, которая Алину давно уже смешила. Камин в гостиной горел: Герт никогда не оставлял дом без огня, когда хозяин мог прийти ночью.

Она сняла пальто. Он снял плащ. Они оба делали это молча, и в этом молчании не было неловкости — только усталость и что-то тёплое, живое, что бывает, когда прошёл с кем-то трудный день и вышел с другой стороны.

— Выпьешь что-нибудь? — спросила она.

— Да.

Она налила вина — того самого, тёмного, пряного — и принесла оба бокала к камину. Он уже стоял там, спиной к огню, и она подошла и протянула ему бокал, и его пальцы нашли её пальцы, когда брал — намеренно, она чувствовала, что намеренно. Они стояли у камина и пили вино, и молчали.

— Лейра была права, — сказала она наконец.

— Она умеет.

— Ты тоже, — сказала Алина. — Ты стоял там — и все чувствовали, что спорить бессмысленно. Без слов. Просто — стоял.

Каэрн помолчал.

— Это привычка, — сказал он. — Армия. Люди идут за тем, кто не сомневается снаружи.