— Я пойду разберу, — сказала она.

— Да, — сказал он.

Она пошла к двери.

— Алина.

Остановилась. Не обернулась.

— Вчера ночью всё было настоящим, — сказал он. Тихо. — Для меня.

Она закрыла глаза на секунду. Задержала дыхание. Слишком больно. Не сейчас. Не верить, не смягчаться. Не верить в то, во что хотелось верить. Он говорил это чтобы не сделать ей больно. Но любил другую и она должна дать ему возможность быть с той, которая в его сердце. И дать возможность не испытывать за это вину. Он и так слишком много страдал. Только продержаться еще несколько секунд. Только продержаться.

— Для меня тоже, — сказала она.

Открыла глаза. Пошла.

В своей комнате она поставила сумку на пол и не стала ничего разбирать. Просто сидела на кровати и смотрела на стену. Думала о том, что он сейчас стоит в гостиной — один, у камина — и думает о чём-то. Не о ней.

Думала о том, что он скоро напишет Иррине. Что она придёт. Что у них будет время — настоящее, без спешки. Что она знает этот мир и этого человека. Что она любит его по-настоящему. Что он будет в порядке.

Алина достала из кармана его записку — «не торопись» — и разгладила на колене. Потом достала банку с ночным ирисом. Открыла. Закрыла. Поставила на подоконник.

Встала. Подошла к окну. Снег шёл — тихий, ровный, без ветра.

Первый настоящий снег Аш'Корума — не ночной, а дневной, белый, который лежал на розмарине и делал его тёмно-зелёным на белом фоне.

Она смотрела на снег долго. Думала о том, что он скажет ей завтра: «нашёл мага» — и она скажет «хорошо, спасибо», и они поедут, и будет портал, и она шагнёт в него.

И он останется.

И это будет правильно.

Она повторяла это себе тихо, снова и снова.

Это будет правильно.

Это будет правильно.

Он будет счастлив. Ты это знаешь. Ты видела её лицо. Ты слышала его голос. Он не переставал. Он будет в порядке.

Слёзы пошли сами по себе — она не заметила когда, просто в какой-то момент щёки были мокрыми. Она не вытирала их. Стояла у окна, смотрела на снег, и плакала тихо, без звука — потому что так плачут, когда решение уже принято и плакать надо, пока есть время, пока он не слышит. Потому что завтра — нельзя. Завтра нужно держаться.

За стеной было тихо. Потом — едва слышно — его шаги. Он шёл мимо её двери, и остановился на секунду, и пошёл дальше. Остановился. И пошёл.

Она прижала ладонь к двери изнутри — туда, где он только что был по ту сторону. Постояла так. Потом отняла руку.

Это будет правильно, - сказала она себе последний раз. И почти поверила.

Мага нашли через три дня.

Каэрн не говорил с ней об этом — просто однажды утром сказал: «Послезавтра». И она кивнула. И они оба продолжили делать то, что делали: он — разбирал бумаги после заседания, она — помогала Герту по хозяйству, и оба делали вид, что послезавтра — это просто день.

Эти три дня были странными.

Тихими, тёплыми, очень обычными — и именно поэтому невыносимыми. Они завтракали вместе. Он рассказывал ей про историю Аш'Корума — просто так, потому что она спросила, — и она слушала и думала, что каждое его слово, каждое движение, жест она запоминает автоматически, без усилий, как запоминают вещи, которые важны. Они ходили к Вейру на последнюю проверку — зрение улучшалось, Вейр говорил «хорошая динамика», и Алина кивала и улыбалась, и думала:он будет видеть. Полностью, со временем. Это хорошо. Это правильно.

Ночами она лежала одна.

Он не приходил. Она не звала.

Оба делали вид, что это нормально.

Вечером накануне отъезда Герт накрыл стол — вино, сыр, хлеб, фрукты, которые здесь были тёмными и сладкими и не похожими ни на что в её мире. Накрыл на двоих и ушёл, деликатный до последнего.

Они сидели у камина.

Пили вино.

Молчали — но это было не то молчание, которое давит. Это было молчание двух людей, которым есть что сказать и которые не говорят, потому что слова испортят то, что есть.

— Расскажи мне про Кайра, — сказала она наконец.

— Что про него?

— Как он будет без меня. — Пауза. — Рана совсем зажила?

— Совсем, — сказал Каэрн. — Марра присылала письмо три дня назад. Он вышел во двор. Расправил крылья. — Пауза. — Орн написал, что он каждый день ложится у ворот и смотрит в сторону дороги.

Алина смотрела в бокал.

— Он ждёт тебя, — сказал Каэрн тихо.

— Я знаю, — сказала она. — Это... — Она остановилась. — Скажи ему, что я помню.

Молчание.

— Скажу.

Она выпила вино. Он выпил вино. За окном Аш'Корум засыпал — огни гасли один за другим.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Я не хочу провести последний вечер в молчании.

Он поставил бокал.

— Тогда не молчи.

— Ты тоже.

Долгая пауза.

— О чём говорить? — спросил он тихо.

— О чём угодно, — сказала она. — О книгах в твоей библиотеке. О том, какие из них ты любил в детстве. О том, каким был Аш'Корум, когда ты гонял здесь обруч в восемь лет.

Что-то в его лице смягчилось.

— В восемь лет, — сказал он, — я потерял обруч в фонтане на площади Семи Ветров. Нарочно. Чтобы не гонять его больше.

Алина засмеялась — по-настоящему, неожиданно для себя.

— Почему нарочно?

— Потому что если потерял — не виноват. Если выбросил — виноват.

— Это очень про тебя. — Она смотрела на него с улыбкой. — Ты в восемь лет уже думал о формулировках.

— Отец был человеком, для которого формулировки важны.

— А ты?

— Я тоже, — сказал он. — Просто по-другому.

Они говорили долго — о детстве, о книгах, о том, что он читал до того, как потерял зрение, и что собирается читать теперь, когда оно возвращается. Она рассказывала про свой город — как он выглядит осенью, жёлтый и медленный. Про институт, про Тамару, которая знает всё лучше всех. Про мальчика Мишу с динозаврами, которого он просил рассказать ещё в первые дни.

И где-то в середине этого разговора, когда вино почти кончилось и камин догорал, она встала — не думая, просто встала, — и подошла к нему, и он почувствовал это раньше, чем она сказала что-нибудь, — поднял голову, нашёл её точно.

— Алина.

— Не говори ничего, — сказала она тихо.