— Господин Каэрн, — сказал Орн, — может, наконец позволим лекарям из Рейста приехать? Если Кайр пускает её...

— Нет, — сказал Каэрн.

— Но...

— Нет, Орн.

Орн замолчал.

Алина посмотрела в свою кружку. Она не спрашивала. Она помнила условие — не лезть туда, куда не звали. Но где-то между первой и второй ложкой тихо, аккуратно, не вслух — подумала: почему.

Почему нельзя лекарей.

Что в этой слепоте такого, что он держит её от всех.

Что случилось в той битве, кроме того, что он потерял зрение и Кайр получил рану. Что случилось с тем, кого ждали в этом замке семь лет. Почему замок полупустой. Почему у человека, который был, судя по всему, величайшим военным этого мира, — двое слуг и дракон, которому плохо.

Много вопросов, но она не задала ни одного.

Каэрн поставил кружку на стол.

— Горячее лучше, чем вчера, — сказал он.

Марра расцвела. Алина поняла, что это была похвала — редкая, по всей видимости.

— Алина помогла, — сказала Марра. — Специи подобрала.

Каэрн не повернул головы в её сторону.

Но пауза была — секунды на три.

— Понятно, — сказал он.

Алина смотрела в свою кружку и не улыбалась. Почти.

Ночью она лежала и смотрела в потолок.

В углу у очага — роспись с драконом, облупившаяся по краям, держащаяся в центре. Огонь потрескивал. За окном было тихо.

Неделя, думала она.

Просто неделя.

Но что-то в ней — тихо, без спроса, без разрешения — уже знало, что неделя не будет просто неделей. Что в замках, которые держатся из давних привычек, время идёт иначе. Что люди, которые говорят «уходи» и остаются стоять в арке, пока ты лечишь их дракона, — не те люди, после которых легко уходить.

Она закрыла глаза.

Постаралась не думать.

Не получилось.

Потому что где-то в глубине замка снова кто-то ходил. Считал шаги. Ходил и считал — по одному и тому же маршруту, в одном и том же ритме.

Снова и снова.

В темноте, которая для него не заканчивалась.

Алина открыла глаза и уставилась в потолок.

Дракон в росписи летел куда-то — раскрыв крылья, с поднятой головой. Куда-то, где было светло и не было Мёртвых пустошей и незаживающих ран.

— Неделя, — прошептала Алина.

Потолок не ответил.

За стеной считали шаги.

На третий день она поняла, что замок живёт по своим законам — и законы эти были написаны давно, без её участия, и переписывать их никто не собирался.

Каэрн вставал до рассвета. Она знала это, потому что по утрам, когда спускалась вниз, очаг на кухне уже горел — не Марра, Марра появлялась позже, — и на каминной полке стояла кружка, ещё тёплая, с остатками того травяного напитка, который здесь пили вместо кофе. Он пил в темноте, один, и уходил куда-то в замок раньше, чем начинало светать. Куда — она не спрашивала. Условие.

Занималась с Кайром она тоже по утрам, сразу после рассвета, пока роса ещё лежала на каменных плитах двора и воздух пах чем-то холодным и живым — не городским, не привычным, а таким, каким пахнет воздух там, где нет людей на много километров вокруг. Кайр ждал её. Она это чувствовала — каждое утро, выходя во двор, она видела, что его голова уже повёрнута к арке, через которую она приходила, что белые глаза смотрят точно туда, хотя сами ничего не видят.

Он слышал её шаги раньше, чем она успевала пройти половину двора.

Рана затягивалась лучше, чем она ожидала. На третий день края начали подтягиваться — медленно, но ровно, без нагноения, которое она опасалась получить снова. Местные травы, которые подобрала Марра, работали иначе, чем привычные антисептики — мягче, что ли, без той химической резкости, — но работали. Алина постепенно начала понимать, что означает каждая банка на полке, и Марра объясняла охотно, с той профессиональной обстоятельностью, с которой объясняют то, в чём разбираются по-настоящему.

Это было что-то вроде учёбы. Алина давно не была студенткой и неожиданно обнаружила, что соскучилась по этому ощущению — когда берёшь что-то незнакомое и постепенно, шаг за шагом, оно начинает становиться своим.

Каэрна она видела трижды в день.

Утром — иногда, случайно, если их пути пересекались в коридоре или у кухни. Он всегда знал, что она рядом, ещё до того, как она успевала сказать что-то, — голова чуть поворачивалась, и в этом повороте было что-то, от чего у Алины каждый раз на мгновение перехватывало дыхание. Не страх. Что-то другое, чему она пока не давала названия.

За обедом — всегда, потому что Марра накрывала на всех четверых, и это, судя по всему, стало правилом само собой, без обсуждений. Каэрн приходил последним, садился во главе стола, ел молча. Иногда говорил что-то короткое — Орну о делах по хозяйству, Марре о припасах. На Алину не смотрел, хотя она давно перестала удивляться тому, что «не смотреть» у него значило что-то совсем другое, чем у зрячих людей.

Вечером — после ужина, если она шла через библиотеку.

Она проходила мимо каждый раз. Всегда видела свет под дверью.

На третий день остановилась и постучала.

Он не удивился. Или удивился — но не показал.

— Войди, — сказал он, и Алина вошла.

Он сидел за столом — не у окна, как в прошлый раз, а именно за столом, и перед ним лежала книга, раскрытая на середине, и его рука лежала на странице. Пальцы — неподвижно, чуть согнуты. Он не читал. Он просто держал страницу, как держат руку человека, которому плохо, — не потому что это поможет, а потому что так хоть немного лучше.

Алина увидела это и почувствовала, как что-то в груди сжимается коротко и больно.

— Я хотела предложить, — сказала она, — почитать вам вслух. Если хотите. Я видела здесь книги — некоторые выглядят так, что я в них, конечно, ничего не пойму, но если вы скажете, что именно, я попробую.

Молчание. Долгое, плотное — такое, каким оно бывает перед тем, как человек решает что-то важное.

— Ты уже предлагала, — сказал он наконец.

— Да. Вы не ответили.

— Это и был ответ.

— Нет, — возразила Алина, — это было молчание. Это разные вещи.

Каэрн поднял голову. Белые глаза нашли её с той точностью, которая каждый раз ставила её на секунду врасплох — потому что рационально она понимала, что он не видит, а что-то внутри неё каждый раз забывало об этом и реагировало так, как реагируют на взгляд.

— Ты умеешь читать на языке Аш'Вэй, — сказал он — не вопрос, а проверка.

— Я говорю на нём, — сказала Алина. — Читать — не знаю. Наверное, пойму не всё.

— Не пойдёт, — сказал он.

— Тогда объясните мне буквы.

Пауза.

— Что?

— Объясните алфавит, — повторила Алина спокойно, как будто это было совершенно очевидным предложением. — Если вы не можете читать — научите читать меня. Я усвою быстро, у меня хорошая память на системы. А потом буду читать вам то, что вы хотите. Это логично.

Каэрн долго молчал — так долго, что Алина уже начала думать, что переступила какую-то границу, которую не увидела. Но потом он сказал — очень тихо, почти без интонации, и именно поэтому слова прозвучали весомее, чем если бы он сказал их громко:

— Садись.

Алина села — напротив него, через стол, туда, куда он указал движением пальца. Между ними лежала книга с открытой страницей, и она смотрела на буквы — угловатые, с длинными хвостами, непохожие ни на что знакомое, — и думала, что это займёт не вечер.

Но у неё была неделя. Вернее, уже почти половина.

— Здесь тридцать два знака, — сказал Каэрн, и голос его изменился — едва, самую малость, как меняется голос у человека, который говорит о том, что ему дорого. — Восемь из них — двойные, образуют новый звук при сочетании. Начнём с основных.

Он протянул руку к книге и перевернул её так, чтобы страница смотрела на Алину. Пальцы нашли строку с безупречной точностью.

— Вот этот знак, — сказал он, и его палец лёг на первую букву. — Произносится как «а». Длинное, открытое. Произнеси.