Пальцы его прошли вдоль скулы, вдоль линии челюсти — медленно, читая её лицо так, как читают страницу в темноте. Она сидела совершенно неподвижно и чувствовала каждое касание — лёгкое, без нажима, но такое точное, что от него шли мурашки по всей коже, от лица до кончиков пальцев.

— Ты выглядишь именно так, как звучишь, — сказал он тихо.

— Как я звучу?

— Прямо, — сказал он. — И тепло одновременно. — Его пальцы остановились у её виска, в волосах, едва касаясь. — Это сложно совместить, но ты совмещаешь.

Она подняла руку и накрыла его руку своей — мягко, не отталкивая, просто держа.

Они были в полуметре друг от друга. Его лицо — напротив её лица, белые глаза в свете камина, и она видела в них что-то, чего не видела раньше: что-то открытое, незащищённое, настоящее — то, что бывает у людей, когда они перестают держать оборону.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Я хочу вас поцеловать, — сказала она тихо. — Можно?

Молчание было таким, что она слышала, как горит камин.

Потом он сказал:

— Да.

Она наклонилась вперёд — самую малость, потому что идти было близко, — и поцеловала его. Осторожно, коротко, без требований — просто губы к губам, тепло, секунду, — и почувствовала, как он на мгновение замер, а потом ответил — не порывисто, не жадно, а так, как отвечают на что-то, что ждали и не верили, что будет.

Через несколько секунд она немного отстранилась. Смотрела на него — совсем близко.

Его рука всё ещё была у её виска, в волосах.

— Ты сделала это первой, — сказал он тихо.

— Вы бы не решились, — сказала она.

Что-то в его лице — то, что было под броней, что она видела в эти дни всё лучше и лучше, — сдвинулось.

— Нет, — согласился он. — Не решился бы.

Она почувствовала, как его рука в её волосах сдвинулась — пальцы прошли к затылку, мягко, и потянули её чуть ближе, — и он поцеловал её снова. Не коротко, как она. Дольше, глубже, с той тихой решимостью, которая была в нём во всём: не торопливо, но точно, без колебаний, как человек, который решил — и сделал.

Алина закрыла глаза.

Его рука у её затылка была тёплой и твёрдой. Её руки легли ему на плечи — сами, без решения, просто легли. И она чувствовала его близость — тепло тела через одежду, запах смолы и дерева — и думала, вернее, не думала, потому что думать было невозможно, просто была здесь, в этом кресле, у этого камина, в этом городе в другом мире, и это было живее всего, что с ней происходило, и страшнее всего тоже.

Он отстранился первым. Не далеко — остался близко, его лоб коснулся её лба, и они оба не двигались, и дышали в одно пространство, и за окном был ноябрьский Аш'Корум с розмарином и огнями.

— Алина, — сказал он.

— Да, — сказала она.

— Не уходи.

Она закрыла глаза.

— Каэрн.

— Я знаю, — сказал он. — Я слышу, что ты скажешь. Что есть твой мир, и твоя работа, и твоя жизнь. — Пауза. — Я знаю. Но я всё равно прошу.

Она сидела с закрытыми глазами и его лбом у своего лба, и его руки были у её плеч, и её руки — у него, и она думала о том, что три недели назад она упала с моста и не собиралась никуда попадать.

Что план был — маг, портал, домой. Что дома — мама, Машка, квартира, та жизнь, которую она не заканчивала.

Что этот человек перед ней держал замок на одной воле полгода. Что он нёс в темноте что-то, что большинство людей не вынесло бы. Что он поставил банку с ночным ирисом на полку туда, где хранит важное.

Что он только что сказал «не уходи» — и для него это стоило столько же, сколько для других стоит встать перед человеком на колени.

— Я не могу обещать, — сказала она. Честно. — Я не знаю, как это устроено — мой мир, этот мир. Я не знаю, есть ли вообще возможность... — Она остановилась. — Я не знаю ещё.

— Ты не говоришь «нет», — сказал он.

— Я не говорю «нет», — согласилась она.

Он медленно отстранился — совсем, на обычное расстояние, — и встал. Она открыла глаза, смотрела на него.

— Тогда я подожду, пока ты узнаешь, — сказал он.

Просто. Как сказал бы о чём-то очевидном.

Алина смотрела на него и думала, что этот человек умеет ждать так, как умеют люди, которые привыкли к темноте. Спокойно, без суеты, без требований. Просто — ждать. Зная, что подождёт столько, сколько нужно.

— Ложитесь спать, — сказала она тихо. — Завтра второй сеанс.

— Послезавтра.

— Послезавтра. Тем более.

Он пошёл к двери. Она смотрела ему вслед — как всегда, как умела теперь, — и думала, что силуэт его в дверном проёме уже стал ей таким же привычным, как запах ночного ириса и зелёные деревья во втором дворе замка.

Алина долго сидела у камина.

Огонь догорал — угли становились красными, потом оранжевыми, потом тёмными. Она смотрела на них и думала, что есть вещи, которые начинаются незаметно — не с момента, не с решения, а с череды маленьких вещей, которые по отдельности ничего не значат, а вместе составляют что-то, что уже не разобрать.

Рука на перилах лестницы. Банка с ночным ирисом на полке. «Я рад, что ты здесь». Три дня в пути, когда их плечи касались на поворотах кареты.

Это всё было здесь, в этом мире.

А там — мама. Машка с тортиком. Квартира, в которой пахнет Денисовым одеколоном. Платье в шкафу в чехле.

Алина провела пальцами по губам.

Потом встала, взяла свечу и пошла наверх.

В коридоре было тихо. Его комната — третья дверь — молчала. Она прошла мимо медленно, слышала тишину за дверью — не шаги, не ходьбу, — и это снова была та особая тишина, которую она начала отличать: тишина человека, который лежит и дышит ровно.

Который, может быть, спит.

В своей комнате она задула свечу, легла и уставилась в темноту. Думала долго. О втором сеансе послезавтра. О третьем — через неделю.

О том, что Вейр сказал: после третьего будет ясно. Ясно — что? Что он увидит? Или что нет?

Она думала об этом, и под этими мыслями тихо жила другая — та, которую она не давала расти слишком быстро: что если он увидит — тогда что? Тогда она уйдёт? Тогда всё станет проще?

Нет.

Она это знала.

Ничего не станет проще, если он увидит. Потому что дело давно уже было не в слепоте. Дело было в нём — в человеке, который бежал с обручем по этой улице, и нашёл в темноте банку с ирисом, и держал в руках книгу, которую не мог читать, и сказал «я рад, что ты здесь» так, как будто это стоило ему чего-то настоящего.

— Чёрт, — сказала она вслух, в темноту.

Темнота не ответила.

За окном Аш'Корум засыпал — огни гасли один за другим, улицы стихали, только розмарин оставался: его запах шёл с улицы даже через закрытое окно, сладкий и острый, как всегда.

Алина лежала и думала о том, что у неё есть ещё несколько дней, чтобы решить то, что она не умела решить. И что эти несколько дней пройдут очень быстро. И что она совершенно не готова к тому, что будет после.

Но зато — впервые за очень долгое время — она знала точно, чего хочет.

Даже если было страшно это хотеть. Даже если это было неудобно для всех планов. Даже если это означало, что платье в шкафу в чехле придётся подождать ещё немного.

Она закрыла глаза и уснула.

Второй сеанс был лучше первого.

Это сказал Вейр — спокойно, профессионально, с той сдержанной точностью, которую Алина уважала: не «отлично», не «замечательно», а именно «лучше». Структура поражения отвечала на лечение. Медленно, но отвечала. После третьего сеанса, который должен был состояться через неделю, можно будет говорить о результате.

Алина сидела в коридоре у кабинета мага и держала флакон с каплями в руках, и думала, что «лучше» — это хорошее слово. Конкретное. Она любила конкретные слова.

Каэрн вышел сам — без приглашения Вейра, просто открылась дверь и он вышел, — и она встала сразу, потому что по тому, как он шёл — чуть медленнее обычного, рука у стены, — было ясно, что голова болит уже сейчас, до вечера.