— Расскажи мне что-нибудь, — сказал он.

— О чём?

— Всё равно. Говори. Это помогает — голос.

Алина думала секунду.

— Когда мне было двадцать три, — сказала она, — я дежурила в первый раз одна. Без старшего врача. Ночная смена, педиатрия. В три часа привезли мальчика — пять лет, температура сорок два, судороги. Я была совершенно одна в отделении, если не считать медсестры Тамары, которая работала там пятнадцать лет и знала всё лучше меня. — Она говорила негромко, ровно. — Тамара сказала мне потом: «Вы не дрожали». Я не понимала, почему. Потому что внутри я тряслась так, что удивлялась, как стетоскоп не падает.

— Но не показала, — сказал он.

— Нет. Потому что мальчик смотрел на меня. — Пауза. — Если он видел страх — он бы испугался ещё сильнее. Иногда не дрожать — это не смелость. Это просто — понимание, что кому-то нужно твоё лицо ровным прямо сейчас.

Молчание.

— Мальчик выжил? — спросил он.

— Выжил. Пришёл через год на осмотр с мамой и с тортиком. — Она улыбнулась в темноте. — Я его уже не узнала. Он вырос.

Его дыхание становилось ровнее — она слышала это. Препарат работал.

— Алина, — сказал он тихо.

— Да.

— Ты понимаешь, что происходит между нами?

Она сидела на стуле в его тёмной комнате и смотрела на его силуэт на кровати, и думала, что этот вопрос она ждала и боялась одновременно.

— Понимаю, — сказала она.

— И?

— И мне страшно, — сказала она честно. — Потому что я уйду. Потому что у меня есть мир, который мой, и мама, которая ждёт, и жизнь, которую я не заканчивала. И потому что вы — это вы, и это сложнее, чем если бы было просто.

Молчание.

— Мне тоже страшно, — сказал он. И в этих трёх словах было столько, что у неё перехватило дыхание — не от неожиданности, а от того, чего ей стоило их произнести. От того, что он произнёс.

— Я знаю, — сказала она.

Они помолчали. Дыхание его выровнялось совсем.

— Боль прошла? — спросила она.

— Почти.

— Хорошо. — Она встала. — Спите.

— Ты уходишь.

— Каэрн.

— Я слышу, — сказал он. — Иди.

Она пошла к двери.

У самого порога он сказал:

— Алина. — Голос его был сонным уже, тихим, на той границе, которая бывает перед самым сном. — Тот мальчик с тортиком. Расскажи мне про него завтра. Как его звали.

Она остановилась. Постояла.

— Его звали Миша, — сказала она. — Он любил динозавров.

В своей комнате она легла и долго лежала, глядя в потолок, — и думала о том, что «мне тоже страшно» в его исполнении весило больше, чем «я тебя люблю» в исполнении большинства людей.

И что она совершенно не знает, что с этим делать.

Кроме одного.

Что завтра она придёт к нему и расскажет про Мишу и его любовь к динозаврам. Потому что он попросил.

А послезавтра — они поедут на второй сеанс. А потом — маг для портала. Домой. По плану. Она повторяла это себе, пока не уснула.

И всё равно последним, что она подумала перед сном, было не «домой».

Было — его голос. Тихий. Сонный.«Расскажи мне про него завтра».

Как будто завтра — это само собой разумеется. Как будто завтра — обязательно будет.

— Миша любил динозавров, — сказала Алина с порога. — Особенно тираннозавра. Говорил, что тот самый сильный, потому что у него маленькие руки, но никто не смеётся.

Пауза. Потом что-то в его лице сдвинулось — тихо, медленно, как бывает, когда человек не ожидал улыбки и она пришла раньше, чем он успел её остановить.

— Войди, — сказал он.

Она вошла, взяла свой стул — он уже стал её стулом, она это поняла по тому, что знала, где он стоит, не глядя — и придвинула к его креслу. Не к столу. К нему.

— Голова? — спросила она.

— Прошла.

— Совсем?

— К рассвету. — Пауза. — Ты не спала.

— Спала. Немного.

— Я слышал, как ты ходила к окну.

Она смотрела на него — на этот профиль в утреннем свете, на шрам, который она давно перестала замечать как шрам, — и думала, что он слышит её через стену, и это не должно казаться странным, а кажется самым естественным, что с ней происходило.

— Думала, — сказала она.

— О чём?

— О том, что вы сказали вечером.

Молчание.

— Я не беру это обратно, — сказал он.

— Я знаю. — Она сложила руки на коленях. — Я тоже.

Они сидели рядом в тишине библиотеки, и за окном медленно светлело, и Алина думала, что это странно — насколько правильно это утро, насколько правильно это место, это кресло, этот человек рядом, и насколько неправильно было бы называть это «правильным», потому что у неё есть другой мир, другая жизнь, и всё, что здесь, — это не её, это временно, это случайно.

Она думала это.

И параллельно — совершенно другой частью себя — думала о том, как пахнет его одежда по утрам. О том, как его пальцы нашли её запястье вчера вечером — рефлекторно, точно, без промаха. О том, что «расскажи про него завтра» она будет помнить долго.

— Второй сеанс послезавтра, — сказала она.

— Да.

— До тех пор — никаких нагрузок. — Она помолчала. — Я имею в виду совет, встречи, разговоры с Сейрином.

— Со всем этим я в порядке.

— Каэрн.

— Алина.

— Я врач, — сказала она. — И я говорю: двое суток покоя. Вейр предупреждал.

— Я слышал.

— Тогда согласитесь.

Долгая пауза, в которой он, видимо, взвешивал, стоит ли спорить. Потом:

— Хорошо.

Она кивнула.

— Тогда покажите мне город, — сказала она.

Он повернул голову.

— Что?

— У нас два дня без официальных встреч. — Она смотрела на него прямо. — Вы помните этот город. Розмариновую улицу, рынок с птицами, площадь с фонтаном. Я хочу увидеть всё это. — Пауза. — Проведите меня. Расскажите, что я вижу.

Молчание было долгим — дольше обычного.

— Ты хочешь, чтобы я водил тебя по городу, который не вижу, — сказал он медленно.

— Я хочу, чтобы вы рассказывали мне город так, как вы его помните, — сказала она. — А я буду говорить вам, что вижу сейчас. И мы посмотрим, где ваша память совпадает с тем, что есть.

Пауза.

— Зачем?

Алина думала, как ответить честно.

— Потому что вы не выходили из этого дома с тех пор, как приехали, — сказала она. — И потому что город ваш — вы жили в нём много лет. И потому что... — Она остановилась. — Потому что мне осталось немного времени здесь, и я хочу потратить его не на подготовку к отъезду.

Тишина.

— Ты сказала «здесь», — произнёс он. — Не «в столице».

— Да, — согласилась она. — Здесь.

Они вышли после завтрака.

Герт смотрел им вслед с видом человека, который не задаёт вопросов, но составляет собственное мнение. Алина поймала его взгляд и чуть улыбнулась. Герт не улыбнулся, но что-то в его лице стало чуть мягче.

На улице было холодно и ясно — редкий день, когда ноябрьское небо решало быть синим, а не серым, — и солнце лежало на мокрой брусчатке золотыми пятнами, которые были коротки, но настоящими.

Они шли рядом. Она — чуть правее, как всегда, и чуть впереди, как привыкли за эти дни, — и её плечо было близко к его плечу, и иногда, на поворотах, касалось.

— Площадь Семи Ветров, — сказал он, — прямо по этой улице. Третий поворот налево, потом мимо башни с медной крышей.

— Вижу башню, — сказала она. — Крыша зелёная — окислилась. Но медная, это точно.

— Стало зелёной? — Он остановился на секунду. — Когда я видел её в последний раз, она была коричневой.

— Значит, давно не видели.

— Значит, давно.

Они пошли дальше, и Алина описывала — витрину лавки с тканями, у которой висели образцы цветов, невозможных в её мире: синий с золотым отливом, который менял оттенок, когда на него падало солнце; зелёный такой насыщенный, что казался живым. Старуху у фонтана, которая кормила птиц чем-то из кармана — птицы были маленькими, пёстрыми, незнакомыми. Двух мальчишек, которые гнали обруч по улице с тем азартом, который одинаков во всех мирах.