— Работаю над этим, — сказала она честно.

И почему-то именно это — не умное, не утешительное, не правильное — именно это заставило Каэрна чуть изменить выражение лица. Не улыбка. Что-то, что было раньше улыбки, — как первый вздох после долгого молчания.

— Мне нужно уходить, — сказала Алина и встала. — Уже поздно. Завтра рано вставать — Кайру надо сменить повязку до того, как станет тепло.

Каэрн кивнул.

Она взяла свечу — чтобы было чем светить в коридоре — и пошла к двери. Уже на пороге обернулась — по привычке, которую никак не могла выработать.

— Та женщина, — сказала она, — которая не приехала. Она потеряла больше, чем вы, как бы странно это ни звучало.

Каэрн сидел неподвижно, лицо обращено к столу.

— Почему, — спросил он.

— Потому что вы остались, — сказала Алина просто. — Здесь. С Кайром. С замком. Со всем этим. Вы не уехали, не растворились, не перестали быть. Вы трудный человек, Каэрн, но вы есть. А она — отказалась. И это её потеря, не ваша.

Она вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре было холодно, и свеча дрожала от сквозняка, и тень на стенах ходила туда-сюда, и Алина шла к лестнице и думала — не о нём, не о той женщине, не о семи годах, — а о том, что она сама только что сказала.

О том, что быть трудным человеком и быть — это разные вещи.

Что оставаться важнее, чем соответствовать.

В комнате она задула свечу, легла и некоторое время смотрела в темноту — настоящую, плотную, без фонаря за окном, без городского света, без единого привычного ориентира.

За стеной было тихо. Он не ходил сегодня.

Она поняла это через несколько минут — ждала звука шагов и не слышала его, и это было так непривычно, что она даже приподнялась на локте и прислушалась специально.

Тихо. Совсем тихо. Она легла обратно и закрыла глаза.

Почему-то это — тишина за стеной вместо шагов — почему-то именно это было самым тёплым, что случилось за эти три дня. Потому что шаги были — от бессонницы, от тьмы, от невозможности просто лечь и не думать. А тишина означала что-то другое.

Алина укрылась одеялом до подбородка. Она скажет себе, что не думает о том, что именно означает эта тишина. И почти не будет думать. Почти.

Утром четвёртого дня, когда она пришла к Кайру, дракон уже ждал её — голова повёрнута к арке — и, когда она вошла, сделал то, чего раньше не делал.

Он опустил голову ниже. Почти до земли. Медленно, с усилием, как будто это требовало решения — и он его принял.

Алина остановилась посреди двора.

Это было приветствие. Она каким-то образом знала это — без слов, без объяснений, так же, как знаешь по интонации, что человек рад тебя видеть, даже если молчит.

— Привет, — сказала она. — Как ты сегодня?

Кайр выдохнул — медленно, длинно, и пар поднялся облаком в холодном утреннем воздухе.

— Понятно, — сказала Алина. — Вот так.

Она поставила корзину с перевязочными материалами, закатала рукав платья и присела рядом с раной. Потрогала края осторожно — температура нормальная, воспаление не вернулось, центр начинает затягиваться.

— Лучше, — сообщила она ему. — Намного лучше. Ещё дня три-четыре, и будет совсем хорошо.

Кайр не двигался. Только бока ровно поднимались и опускались.

Она работала молча — сегодня почти молча, потому что не было нужды говорить голосом, чтобы успокоить: он уже был спокоен. Уже знал, что она не причинит боли больше, чем нужно. Уже доверял — это маленькое, тихое слово, которое значит так много, когда даётся тем, кто не привык давать его легко.

На середине перевязки она почувствовала, что кто-то вошёл во двор. Не услышала. Почувствовала — по тому, как Кайр на мгновение изменил дыхание, как чуть повернул голову — и тут же вернул обратно, к ней, потому что решил, что важнее.

Она не обернулась сразу. Закончила то, что делала, потом встала и посмотрела.

Каэрн стоял у арки — как в первый раз, руки за спиной, прямой, неподвижный. Но сегодня он стоял иначе. Не так, как стоят, когда наблюдают за чем-то чужим. Так, как стоят, когда наблюдают за чем-то своим — и позволяют себе это.

— Доброе утро, — сказала Алина.

— Утро, — ответил он.

Она собрала материалы в корзину, завязала последний узел на повязке и похлопала Кайра по боку — осторожно, но по-настоящему, как хлопают большую, тёплую, живую вещь, когда хочешь сказать «молодец, я рядом».

Кайр повернул голову к Каэрну.

Каэрн шагнул вперёд — не колеблясь, не нащупывая дорогу — просто пошёл через двор к дракону, потому что знал этот путь, знал каждый камень, каждую неровность, и темнота здесь была его темнотой, привычной и изученной. Он подошёл, и Кайр опустил голову ему навстречу, и Каэрн поднял руку и коснулся его морды — ладонью, не пальцами, всей ладонью — долгим, молчаливым жестом.

Алина смотрела на это и думала, что за все три дня в этом замке это было самое человечное, что она видела. Не слова. Не объяснения. Просто рука на морде дракона и дракон, который закрыл белые глаза.

— Он сегодня лучше, — сказал Каэрн, не оборачиваясь.

— Да, — сказала Алина. — Я говорила ему об этом.

— Ты разговариваешь с ним.

— Всегда. Я со всеми пациентами разговариваю. Даже с теми, которые не могут ответить. Это важно — знать, что тебя слышат.

Каэрн молчал. Рука его не двигалась — по-прежнему лежала на морде Кайра.

— Он слышит, — сказал он наконец. — И понимает больше, чем кажется.

— Я знаю, — сказала Алина. — Я догадалась на второй день.

Каэрн наконец повернулся к ней. Не совсем — вполоборота, лицо обращено чуть мимо, но именно так, что ей было видно его лицо в утреннем свете. Он выглядел, как человек, который не спал — хотя она вчера слышала тишину за стеной. Может, тишина не означала сна. Может, тишина означала только то, что он лежал в темноте и не ходил.

— Ты уходишь через три дня, — сказал он. Это прозвучало как констатация, как то, что он держал в голове и хотел произнести вслух, чтобы проверить, как оно звучит.

— Да, — сказала Алина. Пауза. — Если рана будет в порядке.

— Она будет в порядке.

— Тогда — да.

Молчание.

Кайр открыл глаза и посмотрел на них обоих поочерёдно — белыми, слепыми, абсолютно всё понимающими глазами. Потом закрыл снова.

— Я покажу тебе библиотеку сегодня, — сказал Каэрн. — Ту часть, которую не видела. Там есть раздел по местным травам и лечебным практикам. Тебе пригодится — для дороги.

Алина смотрела на него.

— Пригодится, — согласилась она.

— После обеда.

— Хорошо.

Он кивнул и пошёл обратно к арке — так же, как пришёл, без колебаний, зная каждый камень. И Алина смотрела ему вслед и думала, что три дня назад она не могла представить, что будет вот так стоять во дворе, держать корзину с перевязочными материалами и смотреть ему вслед, и чувствовать — тихо, как что-то, что лучше пока не трогать — что уходить через три дня не так просто, как казалось утром третьего дня.

Кайр пошевелился рядом с ней. Большая чёрная голова медленно опустилась и легла — на каменные плиты рядом с её ногами. Не на неё. Рядом. Совсем рядом, в полуметре, так, что она чувствовала тепло, исходящее от него.

Алина посмотрела на него сверху вниз.

— Ты подслушиваешь, — сообщила она ему.

Кайр моргнул.

— Так и знала.

Она постояла ещё немного, чувствуя это тепло рядом с собой — тихое, живое, без всяких условий, — а потом улыбнулась, подняла корзину и пошла на кухню.

За спиной у неё лежал дракон и смотрел белыми глазами в серое утреннее небо. И Алина почему-то была уверена, что он думает о чём-то своём, драконьем — о том, что люди называют одним словом и не умеют объяснить.

О том, что бывает, когда кто-то чужой приходит и остаётся. И постепенно — очень постепенно, день за днём — перестаёт быть чужим.

На пятый день рана Кайра начала затягиваться так, как должна затягиваться порядочная рана — ровно, с обоих краёв одновременно, без нагноения и без той болезненной натянутости тканей, которая говорит о том, что организм борется с чем-то невидимым. Алина осмотрела её утром, потрогала края, прислушалась к дыханию дракона — спокойному, глубокому — и позволила себе почувствовать удовлетворение. Не радость, не гордость — именно удовлетворение, то сдержанное, рабочее чувство, которое приходит, когда понимаешь: сделано правильно.