Алина стояла на мосту и смотрела вниз.

Не затем, чтобы прыгнуть. Это важно уточнить — для себя в первую очередь, потому что со стороны картина, наверное, выглядела именно так: женщина, перила, тёмная вода внизу, одиннадцать вечера, ноябрь.

Просто идти домой она не могла.

Дома её ждали: коробки с вещами Дениса, которые он не забрал (забыл? не захотел? она не спрашивала), его кружка с надписью «Лучший в мире», из которой он пил каждое утро и которую она три года мыла, и запах его одеколона в ванной, который к завтрашнему утру выветрится окончательно, а она сидела и думала об этом весь рабочий день — как запах уйдёт, и тогда пройдет всё. Уйдет последнее напоминание.

Ещё её ждала Машка из соседней квартиры, которая, несомненно, уже знала всё (Машка всегда знала всё), и завтра придёт с тортом и словами «ты заслуживаешь лучшего». И Алина будет кивать и есть торт, и улыбаться, и внутри неё всё это время будет стоять тихий вой.

Поэтому — мост.

Мост был старый, с облупившимися перилами и фонарём, который мигал через каждые семь секунд. Алина знала про семь секунд, потому что стояла уже двадцать минут и успела сосчитать.

Внизу текла Ока. Чёрная, холодная, ноябрьская.

«Денис, — думала Алина, — ты ведь знал меня три года. Ты знал, что я кладу соль в кашу до молока, потому что мама так делала. Что больше всего я боюсь щекотки. Что мне часто снится один и тот же сон про красный велосипед с тех пор, как мне было шесть. Ты знал всё это — и всё равно написал сообщение».

Сообщение было коротким. Голос через мессенджер, двенадцать секунд. Она прослушала его четыре раза, потому что первые три думала, что не так поняла.

«Лин, прости. Я у Кати. Мы давно вместе, я должен был сказать раньше. Свадьбу надо отменить».

Катя. Подруга Алины с первого курса. Катя с яркими рыжими волосами и милыми ямочками на щеках, которая плакала у Алины на кухне прошлой зимой из-за какого-то Артёма.

Видимо, из-за Артёма звали Денис.

Алина облокотилась на перила и выдохнула. Пар растворился в темноте.

Самое обидное — она не чувствовала ярости. Ярость была бы хороша сейчас, ярость — это энергия, это можно куда-то деть. Можно выйти на пробежку в одиннадцать вечера, или перемыть всю посуду, или позвонить Машке и говорить всё то, что никогда не говоришь при трезвом уме.

Но ярости не было.

Было только тихое и очень спокойное понимание того, что она, кажется, никогда не умела выбирать правильно. Профессию выбрала правильно — педиатр, она любила детей, любила их маленькие кулаки и серьёзные лица, когда говоришь им «дыши глубоко». Но всё остальное — нет. Город не тот, квартира не та, и мужчина, которому она три года варила кашу с солью до молока — тоже не тот.

— Может, это я не та, — сказала она вслух.

Ока молчала. Фонарь мигнул.

— Нет, — сказала Алина строже, как говорила пятилетним пациентам, которые отказывались открывать рот. — Нет, это глупости. Я хороший врач. Я добрый человек. Я доучилась до выпуска в медицинском вузе, это тоже требует характера.

Это не помогло.

Она смотрела на воду и думала, что ей двадцать восемь лет. Что свадьба была бы через три недели. Что белое платье уже куплено и висит в шкафу в чехле — она специально не открывала чехол, берегла. Что тётя уже купила билеты из Саратова. Что приглашения разосланы ста двенадцати людям, из которых человек шесть — её собственные гости, остальные — Денисовы родственники и коллеги, которых она видела два раза в жизни и которые теперь получат сообщение «свадьба отменяется» и, возможно, будут рады, потому что в ноябре ехать через всю страну — то ещё удовольствие. Или не отменяется, только невеста будет другая.

Вот об этом она думала. Об удобстве незнакомых людей.

«Алина Светова, — подумала она, — ты безнадёжна».

Порыв ветра ударил в лицо — злой, влажный, пахнущий рекой и близкой зимой. Алина покрепче ухватилась за перила и поморщилась.

Перила качнулись.

Она не успела удивиться. Просто — качнулись под руками, старые, ржавые, державшиеся, судя по всему, исключительно на советской краске и коллективной вере горожан в муниципальное хозяйство, — и Алина шагнула вперёд, пытаясь удержать равновесие, и не удержала.

Последнее, что она подумала, падая, было совершенно не то, что, по её мнению, думают люди в такие моменты.

Она подумала:«Платье в шкафу. Надо было достать».

Потом была вода.

Ледяная, чёрная, она сомкнулась над головой моментально и полностью, как будто Алина прыгнула не в реку, а сквозь реку — куда-то дальше, куда-то глубже, туда, где у воды не было дна.

Она не почувствовала холода.

Только — падение. Долгое, как сон.

И темноту.

Очнулась она от того, что было тихо.

Не так тихо, как бывает в квартире ночью, когда слышишь собственное дыхание и капель из крана. Тихо — абсолютно. Как будто мир задержал дыхание и забыл выдохнуть.

Алина лежала на чём-то твёрдом — земля, камни, трава, — и над ней было небо.

Не ноябрьское небо цвета грязного снега.

Другое.

Глубокое, чёрное, с такими звёздами, каких она никогда не видела, — крупными, близкими, расположенными не в тех местах, где они должны быть. Она не была астрономом, но Большую Медведицу знала. Большой Медведицы не было.

Алина некоторое время лежала и смотрела в это небо.

Потом медленно села.

Она была сухая. Это было первое странное. Второе странное: она упала в реку в ноябре в джинсах и тонком пальто — и ей не было холодно. Вообще. Пальто было сухим. Джинсы были сухими. Кроссовки — тоже.

— Хорошо, — сказала она вслух, потому что иногда важно слышать собственный голос. — Это либо я умерла, либо что-то другое. Других вариантов не вижу.

Других вариантов правда не было видно. Она огляделась.

Руины.

Остатки каменных стен — огромных, гораздо более высоких, чем любые стены, которые она видела в жизни. Площадка, вымощенная тёмным камнем с выбитым на нём узором — когда-то, наверное, красивым, теперь стёртым и расколотым. Провалы там, где должны были быть окна и двери. Небо сквозь то, что когда-то было крышей.

И — в дальнем углу — что-то огромное.

Алина прищурилась.

Что-то очень большое лежало там, свернувшись, занимая пространство, которое было бы достаточным для трёх грузовых фур. Чёрное — нет, не просто чёрное, а такое чёрное, какого не бывает у обычных вещей: чёрное с переливами, как вороново крыло, как уголь под прямым светом, как ночное небо между звёздами.

Оно дышало.

Медленно, ровно — бока поднимались и опускались, и с каждым выдохом над этой громадой поднималось лёгкое облачко пара.

Алина встала. Медленно. Очень медленно.

Врачи не паникуют, говорила ей в ординатуре Нина Александровна, пятидесятилетний хирург с голосом танкового полковника. Врачи наблюдают, анализируют и действуют. Паника — это роскошь для людей, у которых нет ответственности.

Алина сделала шаг вперёд.

Существо не шевелилось.

Ещё шаг.

Огромная голова лежала на каменных плитах, вытянутая, с закрытыми глазами, с гребнем вдоль черепа — гребнем из тёмных шипов, которые в свете звёзд казались серебряными.

У него было четыре лапы. Сложенные крылья, прижатые к телу. Хвост, уходящий куда-то в темноту.

«Дракон», — подумала Алина.

Мысль была совершенно спокойной. Почти скучной.

«Дракон. Так. Значит, либо я умерла и это какое-то особенное загробное место, либо я ударилась головой и это галлюцинация, либо что-то третье, о чём я пока не знаю. В любом случае — он дышит, значит, живой. Раны? Непонятно. Надо посмотреть ближе».

Это было безумие — подходить ближе.

Алина подошла ближе.

Она обошла его по широкой дуге, держась на расстоянии четырёх-пяти метров, пытаясь рассмотреть в свете звёзд. На левом боку — что-то темнее остального, похожее на запёкшееся. Повреждение. Он лежал, чуть завалившись на правый бок, как будто левая сторона болела.