Он шёл рядом с ней, и она шла рядом с ним, и между ними было то расстояние, которое давно уже перестало быть расстоянием — сантиметров десять, не больше, их плечи иногда касались при ходьбе, и никто не отодвигался.

— Как вы? — спросила она.

— Странно, — сказал он.

— Странно — это лучше, чем плохо.

— Это другое, — сказал он. — Не в смысле самочувствия. В смысле... — Он замолчал, подбирая слово. — Как будто что-то сдвинулось. Не в голове — глубже.

Алина думала об этом, пока они шли.

— Иногда так бывает, — сказала она, — когда позволяешь себе что-то попробовать. Что-то, что боялся пробовать.

Он не ответил. Но она слышала — по его дыханию, по тому, как он шёл, — что он думает об этом.

На одном из поворотов улица была мокрой — ночная роса легла на брусчатку, и Алина почти поскользнулась. Он почувствовал это раньше, чем она успела среагировать — рука его оказалась у неё на талии, твёрдая и быстрая, — и она выровнялась, опираясь на него, и секунду они стояли так: его рука на её талии, её рука непроизвольно легла на его предплечье, и между ними было меньше полшага, и она чувствовала тепло от него — сквозь пальто, сквозь одежду, просто тепло, живое и конкретное.

— Спасибо, — сказала она.

Он не убрал руку сразу.

Она это заметила — как что-то, что заметишь, только если ждёшь. Он держал её у талии ещё несколько секунд, пока они снова не пошли, и когда рука его убралась, на её боку осталось это тепло — след от его ладони, как будто на ткани.

Она смотрела прямо перед собой и думала, что вечер в Аш'Коруме был слишком хорош. Что розмарин на этой улице пах слишком сильно. Что от него пахло морозом и смолой, и это сочетание становилось для неё опасным — потому что она начинала узнавать его по запаху раньше, чем слышала шаги, и это что-то говорило о том, в какую сторону движется то, чему она отказывалась давать имя.

— Каэрн, — сказала она.

— Что.

— Завтра, когда начнётся боль — скажите мне. Вы обещали.

— Я помню, что обещал.

— Хорошо.

Они дошли до резиденции. Герт открыл дверь, и в прихожей было тепло — очаг, свечи, запах горячего ужина. Алина сняла пальто, повесила на крюк, обернулась.

Каэрн стоял в прихожей и, судя по всему, слушал дом — как он всегда делал, первые несколько секунд в любом пространстве. Она смотрела на него — на этот профиль, на шрам, на прямую спину, которая, кажется, никогда не уставала, — и думала, что он красивый. Просто красивый, без оговорок, и ей надоело делать вид, что она этого не думает.

— Алина.

— Что?

— Ты смотришь на меня.

Она не удивилась тому, что он это почувствовал.

— Смотрю, — согласилась она.

— Почему?

Она подумала секунду — стоит ли — и сказала правду:

— Потому что хочу.

Тишина в прихожей стала другой — плотной и живой, как бывает в комнате, где только что сказали что-то важное.

Он стоял неподвижно. Потом медленно повернулся к ней — полностью, как редко делал, — и его белые глаза были направлены точно на неё, и что-то в его лице было совершенно другим. Не броня, не закрытость, не осторожность. Что-то, что было под всем этим и чего она раньше не видела.

— Иди сюда, — сказал он тихо.

Она подошла.

Он нашёл её в темноте прихожей — руки его скользнули от её плеч вниз по рукам, медленно, как читают что-то с закрытыми глазами, — и остановились у её предплечий, держа её. Не крепко — так, как держат то, что можно отпустить, но пока не хочется.

Она стояла и смотрела на него снизу вверх — он был выше, заметно выше, и в полутёмной прихожей шрам его был почти не виден, только профиль, только белые глаза в темноте, только это тепло его рук, которое шло сквозь ткань рукавов.

— Ты собираешься уйти, — сказал он. Не с обвинением. Просто — назвал.

— Да, — сказала она.

— Когда?

— Не знаю.

Это была правда — самая честная из всех правд, которые она произносила в этом мире. Потому что «когда» зависело от мага, от того, насколько он успешен, от того, найдут ли другого мага для портала, и от сотни других вещей. Но «когда» зависело ещё от одного — от того, что происходило прямо сейчас, в этой прихожей, — и это «одно» она пока не умела взвесить.

— Я хочу тебя попросить кое о чём, — сказал Каэрн, и голос его был тихим, без обычной командной ровности — просто голос. Просто человек.

— О чём?

— Не уходи ещё. — Пауза. — Не сейчас.

Она смотрела на него.

— Я никуда не ухожу сейчас, — сказала она.

— Я знаю. — Его пальцы чуть сдвинулись по её предплечьям. — Я говорю — вообще. Ещё немного. Пока не закончится с магом.

— Это три недели, — сказала она.

— Да.

Алина стояла в его руках и думала, что три недели — это очень конкретный срок, и одновременно — совершенно неопределённое будущее. И что она должна была сказать «я подумаю» или «я не могу обещать», — а сказала:

— Хорошо.

Одно слово.

Он выдохнул — она почувствовала это по тому, как изменилось что-то в его руках, в напряжении, которое держал в них. Как будто он не был уверен, что она скажет «хорошо», и когда она сказала — что-то отпустило.

Она положила ладонь ему на грудь — осторожно, просто положила, пальцами ощутила тепло и мерное биение сердца под тканью, и он не отстранился, и они стояли так — его руки на её руках, её ладонь на его груди, в темноте прихожей, где пахло розмарином с улицы и горящими дровами из глубины дома.

— Каэрн.

— Что.

— У вас начинает болеть голова, — сказала она тихо. — Вот здесь. — Она не убирала ладонь с его груди, только чуть подняла взгляд на его лицо.

Пауза.

— Да, — сказал он.

— Нужно выпить то, что дал Вейр.

— Знаю.

Но он не двигался ещё несколько секунд.

И она не двигалась.

Потом он мягко выпустил её руки — пальцы его скользнули по её предплечьям, когда убирались, и это скольжение она почувствовала всей кожей сквозь ткань, — и отступил на шаг.

— Иди спать, Алина Светова, — сказал он. Тихо, по-прежнему иначе, чем обычно.

— Выпейте сначала.

— Выпью.

— Я проверю.

— Знаю, что проверишь.

Он ушёл по лестнице, и она слышала его шаги — ровные, точные, знающие каждую ступень, — и стояла в прихожей ещё минуту, прижав ладонь к тому месту, куда только что ложились его руки, и думала, что три недели — это либо очень много, либо очень мало, и она не знала, что лучше.

Нет. Она знала. Она просто не была готова это назвать.

Ночью боль накрыла его в три часа. Она услышала — по звуку шагов, быстрых, тяжелее обычных — встала, не раздумывая, накинула безрукавку и вышла в коридор.

Он стоял у стены напротив её двери. Рука на стене. Голова опущена. В темноте коридора она видела только силуэт, но этого было достаточно.

— Каэрн.

— Я хотел разбудить тебя, — сказал он. Через сжатые зубы — не жалуясь, просто — сквозь боль. — Флакон — в кармане пальто. Я не нашёл пальто.

— Оно в прихожей. — Она уже шла. — Идёмте в вашу комнату. Сидите.

Она нашла пальто, нашла флакон, набрала воды из кувшина на подоконнике — здесь стояли всюду, Герт был педантичен — и вернулась в его комнату.

Он сидел на краю кровати. Прямо, как всегда, даже сейчас. Она отметила это мельком — что привычка держать спину у него сильнее боли.

— Держите, — сказала она и вложила ему в руку стакан с тремя каплями.

Он выпил.

— Ложитесь, — сказала она.

— Я в порядке.

— Каэрн.

— Я в порядке, — повторил он. — Просто...

— Ложитесь. — Она сказала это твёрдо, но без раздражения. — Это не просьба, это медицинская инструкция.

Молчание.

Потом он лёг — на спину, руки вдоль тела, — и она взяла стул, придвинула к кровати и села.

— Что ты делаешь, — сказал он.

— Жду, пока подействует. — Она скрестила руки. — Минут двадцать, не больше.

Он не спорил.

В комнате было темно — только лунный свет в окне, серебряный, слабый. Она видела его плохо — контур на кровати, прямой даже лёжа. Она слышала его дыхание — немного неровное, с той напряжённостью, которая бывает, когда терпишь боль и не показываешь.