— Вот, — сказала она и вложила ему в руку флакон. — Не ждите до ночи.

— Знаю.

— Каэрн.

— Знаю, Алина.

Они вышли на улицу. Он остановился на ступенях дома — поднял лицо к небу, которого не видел, — и несколько секунд просто стоял, и Алина стояла рядом и смотрела на него, и думала, что есть что-то особенное в том, как он смотрит на небо. Он не изображает, что видит. Он просто чувствует, что оно там есть.

— Холоднее, — сказал он.

— Да. К вечеру будет мороз, кажется.

Он протянул руку, и она взяла её — просто, уже привычно, — и они пошли по улице, и она думала, что это странно и хорошо: идти вот так, рука в руке, по чужому городу, и чтобы это было привычно.

— Вейр сказал «лучше», — произнесла она.

— Я слышал.

— Это хорошо.

— Да, — сказал он. Просто. Без той осторожности, с которой говорил о надежде раньше.

Алина сжала его руку чуть крепче. Он ответил тем же.

Через день она встретила Лейру Сол. Случайно — или почти случайно. Советница северных земель оказалась у той же лавки с книгами, куда Алина зашла в поисках травника. Лейра стояла у полки с видом человека, который знает, что ищет, — в синем, как всегда, с той осанкой, которая Алину всегда немного восхищала.

— Целительница, — сказала Лейра, не оборачиваясь.

— Советница, — ответила Алина.

Лейра обернулась — посмотрела внимательно, без лишней вежливости — и кивнула в сторону двери.

— Здесь неподалёку подают нормальный чай.

Они сидели у окна лавки, и Лейра молчала ровно столько, чтобы Алина почувствовала: молчание намеренное.

— Ты знаешь, кто такой Сейрин Вэй, — сказала Лейра наконец.

— Советник, — сказала Алина. — Старый соратник Каэрна.

— Одно из определений, — ответила Лейра с той интонацией, с которой повторяют слова, которые считают мягкими. — Ещё одно: человек, который провёл последние полгода, убеждая половину двора, что Аш'Дар недееспособен. Осторожно, без лишнего шума, но последовательно. Слух там, намёк здесь. К тому времени, как Каэрн появился на совете — мнение было в значительной мере сформировано.

Алина держала кружку и думала, что не удивлена.

— Вы говорите мне это, потому что...

— Потому что ты умная, — сказала Лейра просто. — И потому что Аш'Дар доверяет тебе больше, чем кому-либо за последнее время. Значит, ты либо часть игры Сейрина — и тогда мне нужно это знать, — либо нет. И тогда тебе нужно это знать.

— Я не часть игры Сейрина.

— Склонна верить, — сказала Лейра. — Потому что если бы была — держалась бы иначе. Осторожнее. Ты не осторожная. — Пауза. — Слушай внимательно. Сейрин на следующей неделе собирается поднять вопрос о дееспособности Аш'Дара официально. На закрытом заседании. У него есть свидетели — люди, готовые говорить о нестабильности.

— Это ложь.

— Это интерпретация. Что опаснее лжи, потому что сложнее опровергнуть. Если заседание состоится — Каэрн потеряет земли.

— Когда?

— Через пять дней.

Алина услышала это и почувствовала, как что-то холодное поднимается от желудка к горлу. Не страх. Что-то злее страха.

— Ещё одно, — сказала Лейра. — Сейрин знает про мага. Он не случайно предложил лечение — он предложил его именно сейчас, когда лечение занимает время и внимание. Пока Каэрн занят надеждой — он не смотрит по сторонам.

— Вы думаете, лечение — ловушка?

— Маг настоящий. Лечение настоящее. Но момент выбран не случайно. — Лейра встала. — Скажи Каэрну. Сегодня.

Она сказала ему всё за ужином. Слово в слово — без своих оценок, только факты. Каэрн слушал молча, и броня опускалась с каждым словом — все засовы, всё закрыто.

Они разработали план вместе с Лейрой — запрос, сроки, союзники. Следующие три дня были плотными: встречи, разговоры, подготовка к заседанию, и всё это — на фоне третьего сеанса, который приближался, и Алина держала в голове обе вещи сразу, как держат два хрупких сосуда в руках.

В очередной вечер он попросил её читать вслух.

Она взяла первую попавшуюся книгу и читала час. Он сидел у камина и слушал, и это была одна из тех вещей, которые она, как теперь понимала, будет помнить долго: его лицо в свете камина, когда он просто слушает её голос.

Вечером перед третьим сеансом они почти не разговаривали. Сидели рядом у окна — Аш'Корум внизу, с огнями и розмарином, — и она думала, что это тоже будет помнить.

Вейр работал дольше, чем в прошлые разы.

Алина ждала в коридоре и не могла сидеть. Ходила от двери до окна и обратно, и думала, что это, наверное, смешно: она, которая всегда говорила пациентам «не нервничайте», теперь ходила по коридору мага и считала шаги. Тридцать два шага туда. Тридцать два обратно. Снова.

Она ловила себя на том, что прислушивается к звукам за дверью, хотя знала, что ничего не услышит — Вейр работал тихо. Она прислушивалась не к звукам. Она прислушивалась — к нему. Как будто сквозь дверь и стену можно было услышать, как он там, как переносит, не больно ли.

После первого сеанса она держала его руку в темноте.

Сейчас — только коридор, и дверь, и двадцать минут ожидания, которые тянулись как два часа.

Она думала о том, что началось больше месяца назад в руинах замка — ночью, с антисептиком и полупустой аптечкой, и огромным слепым драконом, который позволил ей подойти, и человеком в дверном проёме, который сказал «уходи» и не ушёл сам.

Она думала о том, что если сейчас откроется дверь и Вейр скажет «ничего не изменилось» — она выдержит. Потому что научилась держаться рядом с болью, не убегая от неё. Но она очень, очень не хотела этого слышать.

Дверь открылась через два часа. Вейр вышел с тем лицом, с которым выходят, когда нужно подобрать слова, и Алина подобралась вся — как перед результатом анализов, когда уже видишь, что скажет врач, по тому, как он входит.

— Ну? — Голос вышел ровнее, чем она ожидала.

— Частичное, — сказал Вейр. — Сейчас — частичное. Контуры, свет и тень, силуэты. Деталей пока нет. Но это не предел — при правильном уходе через несколько месяцев может быть больше. Динамика хорошая.

Алина прислонилась к стене.

Она приказала себе не реагировать раньше, чем войдёт к нему. Это был медицинский рефлекс — не показывать эмоции в коридоре, не до того, как увидишь пациента.

Рефлекс не сработал.

Она почувствовала, как что-то горячее поднялось от груди к горлу, и зажмурилась на секунду, и сделала три вдоха, и открыла глаза.

Он видит. Не так, как раньше. Но — видит.

— Можно войти?

— Да.

Она открыла дверь.

Каэрн сидел у стола, опустив голову — не от боли, она видела это сразу, слишком хорошо знала, как выглядит его боль, — а от чего-то другого. От чего-то, что происходит, когда мир меняется медленно и ты пытаешься это осознать, и не можешь ещё, и просто сидишь.

Она подошла. Встала перед ним.

Он поднял голову — и она увидела: глаза изменились. Незначительно, едва, — но там, где раньше была абсолютная пустота, теперь было что-то. Какая-то глубина. Как будто за стеклом появился свет.

— Каэрн.

Он молчал секунду. Долгую.

— Ты стоишь прямо, — сказал он тихо. — Ты — рыжая.

Голос его был странным. Не взволнованным в том смысле, в котором бывают взволнованы люди на радостных событиях. Тихим. Потрясённым — вот нужное слово. Потрясением человека, которому дали то, во что он давно перестал верить, и он пока не понимает, как с этим быть.

— Да, — сказала она.

Голос её сломался. Не совсем — не до слёз, но на полтона, на ту едва уловимую трещину, которая бывает, когда держишься изо всех сил и почти удерживаешь. Она слышала эту трещину в своём голосе и думала, что, кажется, «держаться» больше не получается.

— Рыжая, — повторила она. — Это давно известно.

Он поднял руку — медленно, как делал всегда, когда искал её в пространстве, — нашёл её лицо. Но теперь это было иначе. Не вслепую, не читая темноту пальцами. Его пальцы шли туда, куда он смотрел — туманно, смазанно, как смотрят сквозь запотевшее стекло, — но смотрел. Он видел её. Смутно, неточно, неполно — но видел.