Пальцы легли на её щёку.

— Ты именно такая, — сказал он, — какой я тебя слышал.

И вот тогда Алина заплакала.

Не тихо, не деликатно, как плачут в хороших книгах. По-настоящему — горлом, с тем некрасивым, сдавленным звуком, который бывает, когда слишком долго держала и наконец не смогла. Слёзы шли сами, и она не вытирала их — руки были заняты, потому что она взяла его руку обеими руками и прижала к своей щеке, и он не убирал, и она плакала — от облегчения, от того, что это случилось, от того, что он видит, от того, что три недели назад она стояла на мосту и думала, что жизнь закончилась, а теперь — стоит здесь, в кабинете мага в другом мире, и плачет от чужого счастья, которое стало немного её.

— Алина, — сказал он тихо.

— Всё хорошо, — сказала она сквозь слёзы. — Это просто реакция. Врачи так не должны, но я сейчас не врач.

— Я знаю, — сказал он.

— Это хорошо, — сказала она. — То, что вы видите. Это очень хорошо. — Она смеялась и плакала одновременно, что звучало, наверное, странно, но было совершенно честным. — Простите. Я должна была держаться.

— Не должна, — сказал он.

Его большой палец сдвинулся по её щеке — медленно, вытирая слёзы, — и это прикосновение было таким тихим и таким точным, что у неё перехватило дыхание.

— Ты плакала за меня, — сказал он.

— Да, — сказала она.

— Спасибо.

Она не нашла, что ответить на «спасибо», которое было сказано именно так. Просто держала его руку у своего лица и дышала, пока слёзы не закончились сами.

За дверью Вейр деликатно не заходил. Наверное, слышал. Ей было всё равно.

Они стояли так долго — его рука у её лица, её руки поверх его руки, — и она думала: вот это она унесёт с собой, куда бы ни ушла. Этот момент. Эту комнату. Его «ты рыжая», сказанное тем голосом.

Потом вытерла лицо, выпрямилась и сказала:

— Идёмте. Нам нужно поговорить о завтрашнем заседании.

— Да, — сказал он.

И тихо, прежде чем встать:

— Ты именно такая, Алина Светова.

— Какая?

— Та, которая плачет чужими слёзами. И никогда не признаётся, что плакала.

— Признаюсь, — сказала она. — Вы видели.

— Это первый раз, когда я рад, что вижу, — сказал он.

Она посмотрела на него. На это лицо, которое выучила за месяц лучше своего собственного.

И ничего не ответила — потому что некоторые вещи важнее всего, что можно сказать в ответ.

Потом был день, когда всё пошло не так.

Это был день перед заседанием.

Алина не планировала выходить — они с Каэрном и Лейрой должны были встретиться вечером. Но утром закончился тысячелистник, и она пошла в лавку с травами — быстро, на полчаса, не больше.

Она не должна была идти мимо сада советников. Но пошла — улица была короче.

И остановилась.

Потому что в саду, за невысокой кованой оградой, стоял Каэрн.

Она узнала его сразу — силуэт, выправка, тёмная одежда. Он стоял у скамьи, и рядом с ним стояла женщина.

Высокая. Светловолосая. Очень красивая — даже с расстояния, даже в холодном ноябрьском свете. Алина не знала её имени.

Она смотрела три секунды и уже собиралась идти дальше — это могло быть что угодно, придворная встреча, случайный разговор, — когда женщина сделала то, что изменило всё.

Она взяла его лицо в ладони.

Обеими руками — нежно, как берут что-то дорогое, — и что-то говорила ему, глядя в его ещё почти незрячие глаза. Говорила тихо, только для него. И выражение её лица было таким, что Алина не смогла бы перепутать его ни с чем другим в жизни — она видела такое выражение в зеркале. Давно, три года назад, когда думала, что любит Дениса.

Это было любовью.

Настоящей, давней, мучительной.

А он стоял и не убирал её рук.

Он стоял — прямой, неподвижный, — и она говорила ему что-то, и его руки медленно, очень медленно поднялись и легли ей на плечи. Не отталкивая. Держа. Или удерживая — Алина не могла понять разницы с расстояния, не могла понять вообще ничего, кроме одного: его руки держали её плечи, и её ладони держали его лицо, и они стояли так в ноябрьском саду, как стоят люди с общим прошлым, с общей болью, с чем-то, что между ними уже было и никуда не делось.

Алина отвернулась. Пошла. Не быстро — это было бы слишком честно. Просто пошла, ровным шагом, как идут по делу, без тысячелистника, просто — прочь от сада и от ограды, и от этой картины, которая уже встала за глазами и не уходила.

Она дошла до резиденции. Поднялась к себе. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Простые действия, чтобы вернуть иллюзию контроля.

Простояла так несколько минут — просто дышала, просто смотрела в стену напротив, — и думала, что нужно взять себя в руки, потому что вечером встреча с Лейрой, и завтра заседание, и это важно, это намного важнее того, что она только что видела.

Но стена оставалась стеной. И та женщина с ладонями на его лице оставалась за глазами.

Алина медленно сползла по двери. Не упала — просто опустилась на пол, спиной к двери, обхватив колени руками, и сидела так, потому что стоять было слишком тяжело.

Она думала о том, что его лицо — его конкретное лицо — она чувствовала под своими руками только один раз, в тот вечер у камина, когда он читал её пальцами. И что это лицо сейчас держала в ладонях другая женщина, которая смотрела на него так, как смотрят на человека, которого любят годами.

Она думала о том, что два дня назад он сказал «я выбрал тебя».

И о том, что слова — это слова. А руки, лежащие на плечах той, которая держит твоё лицо, — это что-то другое. Это память тела. Это то, что не выбирают головой.

Она думала о Денисе — как не думала о нём уже несколько недель. О том, как три года она была рядом и не видела Катю. О том, как привыкла быть той, которую выбирают вторым номером. Не потому что плохая. Просто — не та.

Конечно, сказал старый голос — тот самый, с моста, который она думала, что оставила.Конечно. Ты была здесь три недели. Ты была нужна — его глаза, его врач, его голос в темноте. Но у него есть прошлое. Женщина, которая знает его лицо ладонями. Которая смотрит на него так. А ты — кто ты здесь? Никто. Случайная. Временная. Та, которая упала с моста не туда.

Слёзы шли тихо — без рыданий, просто текли. Она не вытирала их.

Думала о том, что всего несколько часов назад она плакала в кабинете мага от его счастья. Что он сказал «ты именно такая» и это было самым важным, что ей говорили за последние годы. Что она думала, что что-то изменилось.

Оказывается — нет. Оказывается, она просто не знала. За дверью раздались шаги. Она их узнала мгновенно — ритм, постановка, уверенность человека, который знает каждую ступень. Сердце провалилось куда-то, она замерла и задержала дыхание.

— Алина.

Голос за дверью. Ровный. Но она слышала под ровностью — тревогу. Он слышал её дыхание сквозь дверь. Он всегда слышал.

— Всё хорошо, — сказала она.

Голос получился почти ровным.

— Открой дверь.

— Каэрн, я просто устала. У нас вечером встреча с Лейрой, мне нужно...

— Открой дверь, Алина.

Она не двигалась.

— Пожалуйста, — сказал он тихо.

Это «пожалуйста» — с этим голосом, с этой интонацией — сделало то, что она пыталась не дать ему сделать: горло сдавило по-настоящему, и новые слёзы пошли помимо воли.

Она встала с пола. Потёрла лицо ладонями. Открыла дверь.

Он стоял в проёме — и она видела, как он её слышит. Голова наклонилась чуть вперёд. Лицо изменилось — то, что было под броней, вышло наружу: тревога. Настоящая.

— Ты плакала, — сказал он.

— Это не важно.

— Ты сидела на полу, — сказал он. — Я слышал.

— Каэрн, у нас есть дела. Завтра заседание, и нам нужно...

— Что случилось, — сказал он. Не вопрос.

Алина смотрела на него — на это лицо, которое часом раньше держали чужие ладони, — и не могла говорить о делах. Не могла притворяться, что всё нормально. Потому что это была её главная проблема — она умела притворяться, пока кто-то не смотрел прямо на неё и не спрашивал.