Она думала об этом на третьей ступеньке.

Потом она подумала о Рейсте. О дороге. О городе, которого она не знает. О языке — а на каком языке они вообще говорят в Рейсте, она почему-то понимала речь в замке, но это могло быть магией перехода, и неизвестно, будет ли так везде. О деньгах, которых у неё нет ни одной монеты. О маге, которого надо найти непонятно где.

Она стояла на третьей ступеньке довольно долго.

Потом развернулась и пошла обратно наверх.

Прошла по коридору. Постучала в библиотеку.

— Войди, — сказал голос.

Она вошла.

Каэрн был здесь — снова у окна, не у стола. Просто стоял. Лицо обращено туда, где за стеклом должен был быть двор и небо. Он слышал, когда кто-то приближается к замку. Он слышал ветер раньше, чем тот менялся. Она уже поняла это — за два дня поняла.

— Я не ухожу, — сказала Алина.

Пауза.

— Причина, — сказал он. Не спросил. Потребовал.

— Рана Кайра. Ей нужен уход ещё минимум неделю. Марра хорошая — но она не знает, что искать. Я знаю.

— Ты не обязана.

— Я знаю, что не обязана.

— У тебя нет причин здесь оставаться.

— У меня нет причин уходить прямо сейчас, — возразила она. — В Рейсте я никого не знаю. Денег у меня нет. Языка я могу не знать. Я не знаю дороги, не знаю правил, не знаю ничего о том, как здесь вообще устроена жизнь. Одна неделя разницы не делает, зато Кайр за эту неделю встанет на ноги.

Каэрн молчал.

Долго. Очень долго. Так долго, что Алина начала думать, что разговор окончен, и уже набирала воздух, чтобы сказать «ладно, уговорили» и пойти обратно к Орну.

— Ты не боишься его, — сказал Каэрн.

Она не сразу поняла, что он имеет в виду.

— Кайра?

— Большинство людей не подходят к нему ближе чем на двадцать шагов. — Пауза. — Даже те, кто служил в этом замке годами.

— Он раненый, — сказала Алина. — И он один. — Она помолчала. — Я не умею бояться тех, кому больно. Наверное, это профессиональная деформация.

Каэрн снова замолчал.

Потом — очень тихо, как будто говорил не ей, а в сторону, в окно, в серое небо за стеклом:

— Рана появилась в той же битве. Когда меня... когда я потерял зрение. Он был рядом. Прикрывал. Получил то же, что и я — только иначе.

Алина не шевелилась.

— Местные целители говорят, что это магическая природа раны, — продолжал он. — Что обычными средствами не возьмёшь. — Пауза. — Они правы. Но ты взяла.

— Я не взяла ещё, — сказала она честно. — Я только начала.

— Ты уменьшила воспаление за один раз. Я видел — слышал — как он дышит. Сегодня лучше.

— Травяные настои плюс механическое очищение, — сказала Алина. — Базовая медицина. Другая природа раны наверное означает только то, что заживление идёт медленнее и организму нужно больше поддержки. Принцип тот же.

Каэрн повернул голову в её сторону.

Впервые — прямо в её сторону, не мимо, не в стену. Точно. Как будто видел.

— Ты говоришь о нём как о пациенте, — сказал он.

— Он и есть пациент, — сказала Алина. — Пока я здесь.

Тишина сделалась другой. Не тяжёлой, а просто — тихой.

— Неделя, — сказал наконец Каэрн.

— Неделя, — согласилась она.

— Условия, — сказал он, и это прозвучало так, как, наверное, звучало на военных советах: чётко, без лирики. — Ты не ходишь по замку там, где я не разрешал. Ты не задаёшь вопросов о том, что тебя не касается. Ты не мешаешь мне жить так, как я привык.

— Хорошо, — сказала Алина.

— И ты не пытаешься меня лечить.

Она открыла рот.

Закрыла.

Открыла снова.

— Это сложнее, — сказала она честно.

Что-то в его лице дрогнуло. Едва заметно — чуть изменилась линия губ, не улыбка и не гримаса, что-то среднее.

— Тем не менее — условие, — сказал он.

— Я слышала.

— Ты согласна?

Алина помолчала три секунды.

— Я согласна не навязываться, — сказала она. — Но если я вижу, что нужна помощь — я скажу. Молча смотреть на то, что можно исправить, я не умею. Это тоже профессиональная деформация. Вы можете отказаться — это ваше право. Но промолчать — не могу.

Долгая пауза.

— Честно, — сказал он. Это прозвучало как оценка, а не как похвала.

— Я стараюсь, — улыбнулась Алина.

Каэрн отвернулся обратно к окну.

— Орну скажи сама, — добавил он. — Он будет рад. Он три года говорит, что замку нужны люди.

— Скажете ему вы?

— Ты остаёшься — ты и говори.

— Справедливо, — согласилась Алина.

Она пошла к двери. На пороге остановилась — уже привычка, что ли, каждый раз останавливаться на пороге этой библиотеки.

— Каэрн.

— Что.

— Вы знаете, что сегодня не ели ничего? — сказала она. — Я проверила поднос. Кружка — пуста, хлеб нетронутый.

Молчание.

— Это не моё дело, я знаю, — продолжала она. — Но я скажу Марре, чтобы сделала что-нибудь горячее. Вы можете не есть. Но оно будет стоять.

— Алина Светова, — сказал он.

— Да?

— Ты очень утомительна.

— Знаю, — еще раз улыбнулась она. — Мне об этом часто говорили.

И вышла.

Орн отреагировал именно так, как сказал Каэрн — обрадовался. Не бурно, не с восклицаниями, просто кивнул и сказал «хорошо» таким тоном, каким говорят о чём-то давно ожидаемом. Марра уже гремела горшками — как будто знала заранее.

Алина вернулась в свою комнату, поставила сумку у кровати, сняла пальто.

Посмотрела на кроссовки. Джинсы. Телефон с нулём заряда. Ключи от квартиры, где её больше никто не ждёт. Она убрала всё это в сумку. Аккуратно. Как убирают вещи, которые не нужны прямо сейчас, но выбрасывать которые нельзя.

Потом подошла к окну, откинула занавеску.

Второй двор. Кривые деревья с тёмными листьями. Колодец. Небо, наконец чуть светлее, чем утром, — серое, но живое.

И из большого двора, за стеной — ровное, медленное дыхание дракона. Уже спокойнее. Уже без той прерывистости, которая была утром.

Алина положила лоб на холодное стекло.

Денис сейчас, наверное, перевёз вещи. Катя помогала — как не помочь. Машка с тортом уже, наверное, сидит у двери и ждёт.

Платье висит в шкафу в чехле.

Это всё было — там, за тёмной водой, за упавшими перилами, за семью секундами между вспышками фонаря. Это было её жизнью. Настоящей, единственной, той, которая шла так или иначе двадцать восемь лет.

А здесь — чужой замок. Двое слуг и хозяин, который говорит «уходи» и не уходит сам. Дракон с незаживающей раной. Мёртвые пустоши за стеной. Небо без Большой Медведицы.

— Неделя, — сказала она себе вслух. — Только неделя.

За спиной хлопнула ставня — сквозняк прошёл по комнате, шевельнул занавеску, и Алина почувствовала, как по спине прокатывает холод.

Она выпрямилась. Взяла безрукавку. Застегнула.

Неделя.

Она умеет ждать. Она умеет работать. Она умеет не думать о том, что болит, пока есть что делать руками.

Вышла из комнаты и пошла на кухню помогать Марре.

Вечером за ужином их было четверо.

Марра и Орн сидели с одной стороны стола, Алина — с другой. Четвёртый прибор стоял во главе, и Алина не была уверена, что его займут, — но Каэрн пришёл. Без предупреждения, без слов, просто вошёл, нашёл своё место — рука привычно нашла спинку стула, — сел.

Тишина за столом была рабочей. Не неловкой. Марра передавала хлеб, Орн разливал что-то тёплое по кружкам. Алина ела и думала, что, наверное, раньше — до того, как всё изменилось — этот стол был полон людей. Что раньше здесь было шумно и тесно, и Каэрн сидел во главе не потому что больше некому, а потому что так и должно быть.

— Рана начнёт затягиваться к пятому дню, — сказала она, ни к кому не обращаясь особенно. — Если не будет новых осложнений. Я буду делать перевязку каждое утро.

— Он позволяет тебе, — сказал Орн. Утвердительно, удивлённо.

— Позволяет, — согласилась Алина.

— Он никого не подпускал, — сказал Орн. — Полгода.

— Я знаю.

Орн посмотрел на Каэрна. Каэрн ел — спокойно, аккуратно, ориентируясь по столу с той же точностью, с которой ориентировался по замку.