Первым вошёл человек в имперских цветах — тёмно-синем с серебром, с гербом на груди, с тем видом безукоризненного чиновника, который умеет оценивать обстановку прежде, чем открыть рот. Немолодой, с короткой седой бородой, с внимательными глазами — он окинул зал взглядом, задержался на Алине дольше, чем на остальном, и поклонился.

— Лорд Аш'Дар. Я Рейн Тавор, имперский посланник третьего круга. Его Величество выразил беспокойство вашим отсутствием на совете и просил узнать о вашем здравии.

— Его Величество добр, — сказал Каэрн голосом, который Алина слышала впервые: ровным, холодным, с тем аристократическим безразличием, которое хуже любой враждебности. — Моё здравие в порядке. Задержали дела в землях.

Она знала, что он не видит Тавора. Но он стоял так, как будто видел — голова поднята, взгляд направлен точно туда, откуда пришёл голос, плечи расправлены. Это была военная выправка, вбитая так глубоко, что даже темнота её не забрала.

— Рады слышать, — сказал Тавор. Вежливо. Без тепла. — Его Величество также желал бы видеть вас на ближайшем совете, который состоится через три недели в столице. Учитывая ваше... длительное отсутствие, присутствие особенно желательно.

— Я рассмотрю это, — сказал Каэрн.

Второй человек из вошедших не ждал своей очереди так долго. Он вошёл следом за Тавором, но это было движение человека, который привык входить первым и лишь иногда уступает это право из вежливости. Высокий, светловолосый, с той безупречной красотой, которая кажется намеренной — как будто внешность была подобрана и отшлифована так же тщательно, как аргументы в споре. На вид лет тридцати пяти. Улыбка — широкая, открытая, совершенно не достигающая глаз.

Алина почувствовала, как что-то в ней напрягается. Не страх — что-то другое. Инстинкт, который включается, когда видишь улыбку, не совпадающую с лицом.

— Каэрн, — сказал он тепло, как говорят старые друзья, — как же я рад видеть тебя живым и, судя по всему, здоровым. Мы уже начали беспокоиться.

Каэрн повернул голову на голос с той же безупречной точностью.

— Сейрин, — сказал он. Одно слово. Без интонации. Но Алина, стоя справа и чуть позади, почувствовала, как у него изменилось дыхание — едва, на одну долю вдоха, — и поняла, что слово это весило для него гораздо больше, чем звучало.

Советник Сейрин Вэй. Значит, он всё-таки здесь.

— Ты не представил нам свою гостью, — сказал Сейрин, и взгляд его переместился на Алину — не грубо, не навязчиво, а с той мягкой изучающей вежливостью, которая умеет быть неприятной именно потому, что придраться к ней не к чему.

— Алина Светова, — сказал Каэрн. — Целительница. Задержалась в замке — ухаживала за Кайром.

— Ах, дракон, — сказал Сейрин. — Как он?

— Лучше, — сказала Алина.

Она ответила сама — не потому что не подумала, а потому что почувствовала: Каэрну не нужно было объяснять состояние Кайра этому человеку, и если она берёт этот ответ на себя — это правильно.

Сейрин повернулся к ней полностью, и Алина впервые оказалась под его взглядом в упор. Красивые глаза — серые, светлые, с той прозрачностью, за которой очень удобно прятать всё, что угодно.

— Целительница, — повторил он с лёгкой задумчивостью, как будто пробовал слово на вкус. — Откуда, если не секрет?

— Из дальних земель, — сказала Алина. — Была проездом, задержалась из-за непогоды. Оказалась полезной — осталась на несколько дней.

— Из каких именно дальних земель?

Улыбка не менялась. Но вопрос был вторым подряд уточняющим, и Алина, которая в своей работе научилась замечать, когда человека расспрашивают с целью помочь, а когда — с целью поймать, — отметила это.

— Очень дальних, — сказала она спокойно. — Вы наверняка не слышали.

В воздухе повисла крохотная пауза, в которую уместилось что-то вроде оценки — с его стороны и с её стороны одновременно.

Потом Сейрин улыбнулся шире и перевёл взгляд обратно на Каэрна.

— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Лично. Есть дела, которые касаются тебя напрямую, и я предпочёл бы рассказать тебе сам, прежде чем ты услышишь это от других.

— Завтра, — сказал Каэрн. — Сегодня вечером моих гостей разместят и накормят. Завтра с утра — разговор.

Сейрин принял это с тем же любезным спокойствием, с каким, наверное, принимал всё, что ему не нравилось.

— Конечно, — сказал он. — До завтра.

Ужин был тяжёлым.

Не в смысле еды — Марра справилась блестяще, как справляется со всем, за что берётся, и стол был накрыт так, будто в замке всегда именно столько людей и именно такой порядок. Тяжёлым был воздух — та особая напряжённость, которая возникает, когда за столом сидят люди, каждый из которых что-то знает, чего не говорит.

Посланник Тавор был вежлив и молчалив. Трое его сопровождающих — военные, судя по осанке — ели и не встревали. Сейрин разговаривал — легко, со вкусом, переходя с темы на тему, умело включая в разговор всех за столом. Он был из тех людей, после общения с которыми невозможно сразу сказать, что именно было не так, — но ощущение остаётся.

Алина сидела рядом с Каэрном — справа, как договорились, — и вполголоса давала ему то, что нужно: кто куда смотрит, кто поднял бокал, кто наклонился к соседу. Маленькие подсказки, которые позволяли ему держать себя так, как будто он видит всё сам. Он реагировал безупречно — поворачивался в нужную сторону, поднимал бокал в ответ на тост, чуть изменял позу, когда разговор переходил к нему.

Никто не заметил.

Или — почти никто.

— Алина, — сказал Сейрин в какой-то момент, обращаясь к ней через стол с той лёгкостью, как обращаются к старым знакомым, — вы давно знакомы с Каэрном?

— Достаточно, — сказала она.

— Это значит — недолго?

— Это значит — достаточно.

Сейрин засмеялся — хорошо, правдоподобно.

— Точный ответ, — сказал он. — Каэрн, ты где нашёл такую?

— Она сама нашлась, — сказал Каэрн.

Это была правда. И прозвучало именно так — как правда, без украшений. Алина смотрела в тарелку и не позволяла себе улыбаться.

После ужина Сейрин задержался у очага с бокалом — один, намеренно — и Алина увидела, что он смотрит на Каэрна, который разговаривал с Тавором. Смотрел долго, с выражением, которое было сложным — в нём было что-то похожее на привязанность, и что-то похожее на боль, и что-то третье, чему она не нашла сразу названия. Но именно это третье было главным, и именно оно беспокоило её больше всего.

Потом Сейрин почувствовал её взгляд и посмотрел на неё.

Улыбнулся.

Алина улыбнулась в ответ — вежливо, ровно.

И подумала, что завтрашний разговор она хотела бы услышать.

Ночью она не спала долго.

За стеной снова были шаги — она слышала их через два часа после того, как все разошлись по комнатам, и эти шаги были другими. Быстрее. Неровнее. Не то ритмичное хождение человека, который приводит мысли в порядок, — а что-то похожее на беспокойство.

Она лежала и слушала, и в какой-то момент поняла, что не может просто лежать.

Встала. Взяла свечу. В коридоре было темно и холодно. Шаги шли из библиотеки — дверь была прикрыта, но свет пробивался в щели. Она подошла. Постучала.

Пауза была такой долгой, что она уже решила уйти.

— Войди, — сказал он.

Он стоял у окна — не у книжных полок, не у стола. У окна, лицом к стеклу, за которым не было ничего, кроме тёмного неба и звёзд. Стоял так, что она видела только его спину — прямую, напряжённую, как бывает у людей, которые не позволяют себе сгорбиться, даже когда очень хочется.

— Не спится? — спросила она.

— Нет, — сказал он.

Алина поставила свечу на стол, взяла второй стул и принесла его к окну — не рядом, в паре метров. Немного подальше, чем обычно сидели за столом, потому что было чувство, что сейчас ему нужно пространство, а не близость.

Она просто села. Он не обернулся. Но и не попросил уйти.

— Что он скажет завтра? — спросила Алина.

Молчание.

— Я не знаю точно, — сказал Каэрн наконец. — Но знаю, что это будет что-то, с чем я должен буду что-то сделать. Он всегда приходит с тем, с чем нужно что-то делать.