Батист тяжело вздохнул, откладывая нож и вытирая руки о свой жизнерадостный фартук. Мужчина присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с юным воином, но даже так всё равно оставался выше него.

— Нет, Джин-ву. Сегодня мы не будем никого ломать, — густым, бархатным басом ответил бывший солдат удачи. — Настоящий воин применяет силу только для защиты. И главное оружие умного человека — это не кулаки, а внимательность и быстрые ноги.

— Ну-у-у, это скучно! — разочарованно протянула маленькая Су-мин, поправляя съехавшие на нос очки. — А когда мы будем стрелять из базуки?

— Сразу после того, как вы научитесь правильно падать и не разбивать носы на ровном месте, — усмехнулся пулеметчик, поднимаясь в полный рост. — Марш на маты, пехота! Разминка сама себя не сделает.

Старые гимнастические маты были расстелены прямо на зеленом газоне. Батист не учил их убивать. Здоровяк показывал детям, как уходить от захвата, как правильно группироваться при падении и как громко кричать, привлекая внимание, если кто-то взрослый пытается увести их силой.

Для местных ребят этот изрезанный шрамами иностранец стал непререкаемым авторитетом. Родители поначалу косились на пугающего соседа, но быстро поняли: пока их дети находятся под присмотром Медведя, этот квадратный метр земли является самым безопасным местом во всей Южной Корее.

Тренировка была в самом разгаре. Батист как раз показывал, как вырвать руку из жесткого захвата, когда у калитки нарисовались незваные гости.

Трое подростков лет по семнадцать. Крашеные волосы, дешевые кожаные куртки, в зубах сигареты. Местная шпана, которая обычно отбирала мелочь у младшеклассников и портила стены баллончиками с краской.

— Эй, мелкотня, — лениво протянул вожак этой скромной банды, сплевывая на чистый асфальт. — А ну скинулись по тысяче вон на нужды старших товарищей. Живо.

Дети испуганно замерли.

Великан медленно, очень медленно повернулся к калитке. На лице бывшего наемника не дрогнул ни один мускул. Гигант просто выпрямился во весь свой пугающий рост, заслоняя собой учеников, и тяжелым шагом направился к нарушителям спокойствия.

По мере того как Батист приближался, уверенность хулиганов таяла со скоростью весеннего снега. Когда здоровяк остановился в метре от них, заслонив солнце своими плечами, сигарета сама собой выпала из дрожащих губ вожака.

Даже в розовом кухонном фартуке великан выглядел так, словно мог перекусить арматуру. Глубокие шрамы на темной коже и холодный, оценивающий взгляд опытного убийцы сделали свое дело без единого слова.

— Здесь курить запрещено, — предельно вежливо, басом, от которого завибрировали стекла в соседнем доме, сообщил пулеметчик. — И мусорить тоже. Подними окурок, юноша.

Подросток, побледнев до синевы, судорожно нагнулся, схватил грязную сигарету и спрятал ее прямо в карман своей куртки.

— П-простите, господин, — заикаясь, выдавил малолетний рэкетир. — М-мы перепутали дворы. Мы уже уходим.

— Будьте осторожны на дорогах. И кушайте больше овощей, — напутствовал их вслед Медведь.

Троицу сдуло ветром. Они бежали так быстро, что едва не сносили мусорные баки на своем пути.

Дети на матах восторженно заголосили.

— Видели⁈ Дядя Медведь их одним взглядом уложил! — прыгал от радости Джин-ву.

— Это называется аура подавления! — авторитетно заявила Су-мин, поправляя очки.

Батист лишь добродушно рассмеялся, возвращаясь к своему чану.

В этот момент из дома вышла Лин. Тайка несла стопку глубоких глиняных пиал и связку деревянных ложек. Девушка тепло улыбнулась своему мужчине, смахивая непослушную прядь волос со лба.

— Твой Том Ям пахнет на всю улицу, любимый, — произнесла хозяйка дома, ставя посуду на длинный деревянный стол. — У нас сейчас соберется половина района.

— Пусть приходят. Еды хватит на всех, — ответил великан, бережно целуя Лин в макушку.

Мужчина взял огромный половник и начал разливать обжигающе горячий, невероятно ароматный суп. Дети с радостным визгом бросились к столу, мгновенно забыв о тренировке.

Батист стоял в стороне, прислонившись широкой спиной к теплой кирпичной стене дома. Огромный пулеметчик смотрел на смеющуюся Лин, на уплетающих еду детей, на спокойный, залитый солнцем дворик. Внутри больше не было готовности к бою. Не было ожидания засады или звука падающих гильз.

Здесь, в этом маленьком мире, пахнущем специями и детским смехом, старый солдат наконец-то нашел свой дом.

Звонкий, обжигающе страстный аккорд испанской гитары разорвал тишину просторной, залитой солнцем гостиной.

Пальцы Ландо порхали по нейлоновым струнам с невероятной, почти пугающей скоростью. Бывший снайпер сидел на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу. Его шелковая рубашка была небрежно расстегнута на три верхние пуговицы, а в глазах плясал настоящий цыганский огонь.

Мужчина выдал виртуозное фламенко, завершив партию резким, хлестким ударом ладони по деревянному корпусу инструмента. Звук повис в воздухе, словно затихающее сердцебиение.

— Вуаля! — выдохнул француз, грациозно взмахнув свободной рукой. — Ты уловил суть, Мин-джун? В этом аккорде должна быть драма! В нем должна звучать боль неразделенной любви и жар мадридских ночей! А теперь — повтори.

Напротив маэстро, сгорбившись на маленьком пуфике, сидел девятнадцатилетний студент политехнического университета. Юноша судорожно сжимал гриф своей простенькой гитары так, словно это была ядовитая змея. Мин-джун нервно сглотнул, поправил съехавшие очки и неуверенно дернул струны.

Брынь. Плюх. Бряк.

Звук получился таким жалобным и плоским, словно кто-то случайно наступил на хвост умирающему коту.

Ландо театрально закатил глаза, прижав длинные пальцы к вискам.

— Mon Dieu… — трагическим шепотом произнес парижанин. — За что мне это наказание? Мин-джун, мальчик мой, что ты сейчас сделал?

— Я… я зажал до-мажор, господин Ландо, — пропищал студент, вжимая голову в плечи. — Как в нотах написано.

Бывший наемник резко спрыгнул со стула и начал мерить шагами комнату, размахивая руками.

— В нотах! — возмущенно воскликнул француз. — Ноты — это лишь дорожные знаки, Мин-джун! А ты едешь по этой дороге на ржавом велосипеде с квадратными колесами! Ты держишь гитару так, словно это лопата, которой ты собираешься копать траншею. Это женщина, мой юный друг! Она требует страсти, уверенности, напора, а не твоего робкого бормотания!

С широкого мягкого дивана раздался тихий, искренний смех.

Джи-а, одетая в свободную домашнюю футболку, которая явно была ей велика и принадлежала Ландо, сидела, поджав под себя стройные ноги. Девушка-полицейский с явным наслаждением наблюдала за этим спектаклем, потягивая прохладный лимонад через трубочку.

В свой законный выходной суровый лейтенант Пак превращалась в самую благодарную зрительницу этого уютного домашнего театра.

— Мистер Ландо, если вы будете кричать на бедного парня еще громче, соседи вызовут полицию, — с улыбкой предупредила девушка. — И мне придется арестовать вас за жестокое обращение со студентами.

— Лейтенант, — парижанин обернулся к ней, приложив руку к сердцу, — я совершаю куда более тяжкое преступление. Я потворствую убийству фламенко! Это преступление против искусства, и оно не имеет срока давности!

Ландо снова повернулся к несчастному Мин-джуну, который уже был готов провалиться сквозь пол. Снайпер внезапно сменил гнев на милость. Он подошел к юноше, мягко забрал у него инструмент и положил руки ему на плечи.

— Ладно. Оставим гитару в покое. Перейдем к вокалу и ораторскому искусству, — голос француза стал обволакивающим, бархатным. — Представь, что перед тобой девушка твоей мечты. Та самая, с факультета искусств, о которой ты мне рассказывал. Как ты собираешься с ней заговорить? Покажи мне свой внутренний стержень, Мин-джун! Очаруй меня!

Студент покраснел до корней волос. Он попытался выпрямить спину, прочистил горло и выдавил из себя писклявым, срывающимся баритоном: