Я опустила голову и тихо, почти беззвучно всхлипнула, но плечи мои задрожали, и я не могла остановить эту дрожь, потому что внутри меня всё рушилось. Я вспомнила то утро — такое светлое, такое счастливое, когда я мечтала о прогулке с принцем, и мне захотелось завыть от тоски по той глупой, наивной Солери, которая верила, что мир не предаст её. Но мир предал. Королевство предало. Люди, которым я помогала, отвернулись. А теперь ещё и этот тёмный маг, который, кажется, ненавидит меня за то, что мой предок когда-то помог ему.

Я подняла голову и посмотрела на него, он всё ходил по залу, не глядя в мою сторону. В его профиле, освещённом синими огнями, было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Одиночество. Такое же огромное, как этот зал, и такое же холодное.

— Если вы хотите отмщения, — мой голос прозвучал тихо и хрипло, потому что горло пересохло окончательно, — то прошу вас, сделайте это быстро. Я не хочу мучиться в агонии. Я уже достаточно настрадалась за последние дни.

Он резко остановился.

Я не ожидала, что он вообще отреагирует, но маг замер на месте, медленно повернулся ко мне и посмотрел как-то иначе, будто впервые увидел живого человека.

— Ты просишь о быстрой смерти? — спросил он тихо, удивлённо.

— А что мне остаётся? — я посмотрела ему прямо в глаза, и горячие, солёные слёзы, которые я сдерживала весь день, наконец потекли по щекам. — Я никого не убивала, но меня приговорили к казни. Я сбежала, но попала к вам. Я не знаю, что вы хотите со мной сделать, но я устала. Я так устала, что мне уже всё равно. Просто… не заставляйте меня страдать.

Я всхлипнула снова и опустила голову, потому что смотреть на него не было сил. Я ждала его ответа, а он молчал так долго, что я начала думать, не ушёл ли он.

А потом я услышала его медленные, приближающиеся шаги.

Он подошёл и остановился прямо передо мной, так близко, что я видела край его плаща, коснувшийся пола в нескольких дюймах от моих пальцев.

— Солери, — устало и хрипло произнёс он. — Я не собираюсь тебя убивать. С чего ты вообще взяла, что ты мне хоть чем-то помешала?

Я подняла голову и посмотрела на мага снизу вверх. Он стоял, возвышаясь надо мной, но в его карих глазах уже не было ненависти. Было что-то другое, может быть, жалость, а может быть, узнавание, а может, просто ленивое любопытство кошки, которая поймала мышь и теперь не знает, что с ней делать.

— Ты помогала всем, кто тебя просил, — сказал он тихо. — А они предали тебя при первой же возможности. Я знаю это чувство, мой маленький свет. Я живу с ним уже достаточно долго. И знаешь что? Оно не становится легче.

Он протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки, провёл большим пальцем по моей скуле, стирая влажную дорожку от слезы. Движение было таким нежным, что у меня перехватило дыхание — я не ожидала от существа, которое называли чудовищем, такой осторожности, такой почти ласки.

Он заметил мой удивлённый взгляд и загадочно усмехнулся. Как человек, который знает о себе то, чего не знают другие.

— Что, не ожидала? — в его голосе снова зазвучала ленивая, опасная нотка. — Думала, я буду рычать и скрежетать зубами? — он убрал руку, но его тяжёлый взгляд остался на моём лице. — Я, конечно, чудовище, но не варвар.

Он выпрямился, поправил воротник туники, и в его позе снова появилась та надменная, царственная отстранённость, с которой он встретил меня.

— Ты не умрёшь, Солери из рода Эйнар, — сказал он со странной, пугающей нежностью, от которой у меня побежали мурашки по спине. — Ты останешься здесь, будешь лечить меня, и, возможно, — он сделал паузу, и его карие глаза потемнели, а губы изогнулись в опасной, многообещающей усмешке, — ты заплатишь за это не только своей силой.

Он шагнул ко мне еще ближе, и прежде, чем я успела понять, что происходит, он наклонился и провёл губами по моей шее, от плеча до уха, медленно, как зверь, который пробует добычу на вкус. Я замерла, не в силах ни вздохнуть, ни оттолкнуть его, потому что его прикосновение обожгло меня, как огонь, и где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже самой себе, отозвалось горячей, тягучей волной.

— Интересно, — прошептал он, отстраняясь, и его губы изогнулись в мрачной усмешке, — какой вкус у твоего страха?

Он развернулся и пошёл к трону, не оглядываясь.

— Мраки, — бросил он через плечо, — отведите её в тёплую комнату. И пусть Эли принесёт ей еду, воду и сухую одежду. А ты, — он остановился на мгновение, не оборачиваясь, — выспись, маленький мой свет. Завтра ты узнаешь, какова цена твоей жизни.

Холодные, вязкие, Мраки снова схватили меня, и потащили в сторону. Я не сопротивлялась, потому что внутри меня всё ещё горело то странное, запретное тепло от его губ на моей шее, и я не знала, что с ним делать.

Я только смотрела на мага, пока дверь не закрылась, и видела, как он сидит на своём троне, чёрный на фоне синих огней, и провожает меня пылающим взглядом.

Там был голод.

Меня привели в комнату и заперли дверь. Я услышала, как засов тяжело лязгнул, и поняла, что обратного пути нет.

Я рухнула на пол прямо у порога, потому что ноги больше не держали меня, и просидела так, наверное, с час — трясясь, обхватив колени руками и пытаясь понять, что только что произошло. Холодный камень больно впивался в голые ступни, изрезанные острыми ветками и камнями леса, и каждый вдох отдавался пульсирующей болью в пятках. Моя ночная рубашка превратилась в грязные лохмотья, на бёдрах и плечах темнели синяки от падений, а на руках царапины, которые саднили при каждом движении. В голове всё ещё звучал его голос: «Ты останешься здесь».

Комната оказалась небольшой, но странно уютной, по крайней мере, по сравнению с темницами Элдоры. Каменные стены покрывали старые, выцветшие, но еще различимые гобелены с изображениями лесов и зверей. В углу стояла массивная кровать под балдахином — тяжёлый и пыльный бархат цвета воронова крыла, но на вид тёплый, и подушки на ней взбиты так, будто здесь ждали важного гостя. У окна дубовый стол и табурет, на столе горела свеча в медном подсвечнике, отбрасывая пляшущие тени на потолок.

И окно. Маленькое, зарешечённое, но окно. Сквозь него пробивался тусклый серебристый свет. Луна всё же нашла способ заглянуть в эту проклятую твердыню, и этот робкий лунный лучик показался мне самым прекрасным зрелищем за весь долгий, страшный день.

Я подползла к кровати, стащила с неё тяжёлое одеяло и укуталась, как в кокон, спрятавшись от всего мира — от этого замка, от этого леса, от его карих глаз, которые смотрели на меня с такой странной, пугающей нежностью. Зубы стучали, не столько от холода, сколько от страха.

«Ты моя», — сказал он. А потом: «Ты не умрёшь». Что это значит? Он оставит меня здесь навсегда? В сказках про Шиммерит говорили, что древний маг питается душами, но я не чувствовала, чтобы мою душу высасывали. Пока нет. Вместо этого я чувствовала странное тепло там, где он коснулся моей щеки.

Я не заметила, как заснула, от изнеможения, от слёз, от всего сразу, уронив голову на подушку.

Разбудил меня осторожный, едва слышный скрип двери — в этой мёртвой тишине замка любой звук казался оглушительным.

Я вскочила, прижимая одеяло к груди, как щит, готовая к новым Мракам, к новым угрозам, к нему самому. Но на пороге стояла девушка, с бледным лицом и тёмными волосами, стянутыми в тугой узел. На ней было простое серое платье, передник и белый чепец, аккуратно завязанный под подбородком. Служанка, живая служанка, не Мраки.

Она молча вошла, поставила на стол поднос с едой — горячий суп, хлеб, кувшин с водой, — а следом внесла деревянную лохань, из которой поднимался пар, и чистые тряпицы, сложенные стопкой. Запах травяного отвара ударил в нос, и я узнала ромашку и календулу — они заживляют раны и снимают воспаление.

Девушка повернулась ко мне, и я увидела её усталые глаза, с тёмными кругами под ними, как у человека, который давно забыл, что такое спокойный сон. В них читалась тихая, покорная печаль, но не было злобы.