— Куда угодно, — он нажал на ключ, замок щёлкнул, и решётка со скрипом отворилась. — Только не оставайтесь здесь. И не возвращайтесь в Элдору, потому что здесь вас убьют.

Я выскользнула в коридор, чувствуя, как сердце неистово колотится в груди, и Корвин сунул мне в руки тёплый, пахнущий хлебом узелок. Он показал направление, махнув рукой в конец коридора, и прошептал:

— Прощайте, госпожа. Да хранят вас боги, потому что люди уже не спасут.

— Спасибо, Корвин, — я сжала его грубую, мозолистую руку. — Я не забуду этого. Никогда не забуду.

И побежала.

Коридоры темницы слились в один размытый лабиринт — узкие проходы, низкие потолки, скользкие ступени, которые норовили вылететь из-под ног. Я спотыкалась, падала, больно ударяясь коленями о камень, вставала и бежала дальше, не чувствуя ни ссадин, ни усталости, потому что страх и надежда смешались во мне в один горький коктейль, который гнал вперёд быстрее ветра. За спиной уже слышались крики — видимо, смена караула обнаружила открытую камеру и теперь носилась по коридорам, перекрывая пути к отступлению.

Я вылетела в какой-то тёмный, сырой подвал, заставленный старыми бочками и ящиками, нашла лестницу, ведущую наверх, и, перепрыгивая через две ступеньки, поднялась к маленькой железной двери, скрытой густыми кустами терновника с острыми, как иглы, шипами.

Северная стена, поняла я, это северная стена, о которой говорил Корвин.

Я толкнула дверь плечом, и она поддалась, заскрипела ржавыми петлями и открылась, впуская внутрь холодный ночной воздух, который ударил в лицо свежестью и свободой.

За стенами города простирались тёмные, бескрайние поля, уходящие куда-то вдаль, к горизонту, где небо сливалось с землёй. А вдалеке, на востоке, чернела густая, мрачная, стена леса, как туча нависшая над землёй.

Я не знала, куда идти. У меня не было ни карты, ни плана, ни даже понимания, в какой стороне спасение. Но позади злобно, отрывисто лаяли собаки, приближаясь с каждой секундой, и я поняла, что выбора у меня нет.

Я побежала туда, где было темнее всего — к лесу, который чернел на горизонте, как вход в другой мир, как последняя надежда обречённой.

И я молилась только об одном: чтобы этот мир оказался добрее того, который я оставляла за спиной.

Я вбежала под своды деревьев и сразу почувствовала, что здесь что-то не так, хотя сначала не могла объяснить, что именно меня тревожит. Воздух стал другим, плотным, вязким, будто вокруг меня сгустилась невидимая патока, и каждый шаг давался с трудом.

Луна, которая ещё минуту назад освещала поле, вдруг исчезла, просто перестала существовать, словно деревья проглотили весь свет, не оставив даже намёка на серебряное сияние. Ветер, который на поле трепал мои спутанные волосы, здесь стих, и тишина стала такой полной, что я слышала громкое, паническое биение собственного сердца, как у загнанного зверька.

Погоня остановилась на опушке, я слышала их крики, топот, лай собак, но ни один из стражников не решился переступить невидимую границу между полем и лесом. Они топтались на месте, перекрикивались, и вдруг чей-то хриплый и злой голос, произнёс:

— Туда никто не сунется. Это Шиммерит, проклятый лес. Пусть там и сдохнет, если повезёт.

Шаги затихли, лай собак удалился, я осталась одна.

Шиммерит. Я слышала это название раньше, в страшных сказках, которые няньки рассказывали детям, чтобы те не убегали далеко от дома. Истории о древнем маге, который жил в глубине леса и питался человеческими душами, о тварях, что крадутся за путниками и шепчут их имена, о том, что тот, кто войдёт в Шиммерит, уже не выйдет.

Я никогда не верила в эти сказки, считала их выдумками для непослушных детей. Но сейчас, стоя среди чёрных стволов, которые тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и чувствуя, как с каждой минутой темнота сгущается вокруг меня, — поняла, что так страшно мне не было ещё никогда в жизни, даже в темнице, или на суде, или когда король произносил приговор.

Я сделала один неуверенный шаг вперёд, потом другой, и третий. Я не знала, куда иду, у меня не было ни цели, ни надежды. Только отчаянное желание быть как можно дальше от того места, где меня хотели убить.

Я шла долго, потеряла счёт времени, потому что в этом лесу не было ни звёзд, ни луны, ни даже смены света и тьмы. Ноги стёрлись в кровь — я чувствовала, как каждый шаг отдаётся острой болью в ступнях, как мелкие камешки и сухие ветки впиваются в кожу сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Плащ, который дал мне Корвин, промок от росы и стал тяжёлым, и я скинула его на землю, потому что сил тащить эту тяжесть уже не было. В горле пересохло, губы потрескались, и я сделала последний глоток из фляги, а когда вода кончилась, просто зажала флягу в кулаке, будто она могла защитить меня от того, что ждало впереди.

А потом я нечто странное.

Сначала я приняла их за тени от деревьев, сгустки темноты, которые колыхались между стволами, не подчиняясь ни ветру, ни законам природы. Но они двигались слишком плавно, слишком целенаправленно, и через несколько мгновений я поняла, что это не тени. Они сгущались из темноты. Бесформенные, молчаливые, и от них веяло такой древней, ледяной пустотой, что у меня перехватило дыхание.

Я попыталась убежать, но ноги не слушались. Попыталась крикнуть, но голос исчез, будто его вырезали вместе с дыханием. Они окружили меня со всех сторон, я чувствовала их присутствие кожей, спиной, затылком, хотя они не касались меня, не издавали ни звука, просто были рядом, сжимая кольцо.

— Пожалуйста, — прошептала я, не надеясь, что меня услышат. — Пожалуйста, не надо, не подходите ближе.

Они схватили меня. Холодная, вязкая сила обхватила мои плечи, талию, лодыжки, приподняла над землёй. Мир покачнулся, деревья поплыли перед глазами, и я почувствовала, как сознание покидает меня, сворачивается в маленький тугой клубок и падает в темноту.

Последнее, что я помнила перед тем, как всё исчезло — это чёрный силуэт замка на холме, возникший из ниоткуда, будто он ждал меня всё это время.

Я пришла в себя на холодном каменном полу, и первое, что я почувствовала — это боль в спине, боль в ногах и затекшие руки, которые всё ещё помнили, как тени сжимали их своими невидимыми пальцами. Перед глазами всё плыло, я несколько раз моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, но темнота вокруг была такой плотной, что я не могла разобрать, где заканчивается пол и начинаются стены.

Я с трудом подняла голову и огляделась. Огромный зал — настолько огромный, что его противоположный конец тонул в полумраке, и я не понимала, где находятся границы этого места. Стены были сложены из чёрного грубого, неотёсанного камня, будто их торопились возвести и не успели отшлифовать. В высоких канделябрах мерцали синие магические огни, которые отбрасывали причудливые тени. Они плясали на стенах и потолке. А на самих стенах были странные символы, явно древние, от которых кожа покрывалась мурашками, а волосы вставали дыбом.

В центре зала стоял трон, вырезанный из чёрного дерева — такого тёмного, что оно казалось бездной, поглощающей свет, — с инкрустацией из кости, которая тускло поблёскивала в синих огнях. Чьей была эта кость, я не хотела знать, но почему-то подумала о больших, сильных, животных, которых убили ради того, чтобы их останки украшали это мрачное кресло.

На троне сидел человек.

Или, не человек? Существо, которое когда-то было человеком, но теперь превратилось во что-то другое, и я не могла понять, что именно в его облике вызывало во мне такой животный страх — то ли аура этого места, то ли его собственное присутствие, давящее, как нависшая перед грозой туча.

Он был высоким. Даже сидя, он казался выше любого из тех, кого я встречала при дворе. Острые скулы, чёткая линия челюсти, прямой нос и губы, которые сейчас были сжаты в тонкую линию, но угадывались чувственными, почти красивыми. Длинные чёрные волосы падали на плечи и поблёскивали в синем свете, как вороново крыло. На нём были тёмные одежды, расшитые серебром, с длинным плащом, который стелился по полу, как река, застывшая в неподвижности. И карие глаза, глубокие, почти чёрные в этом сумраке, в которых не было ни капли эмоции, ни намёка на чувства. Только глубокая, вековая усталость, будто он жил на свете несколько сотен лет и каждый день этой жизни был для него пыткой.