Я посмотрела на него с надеждой, потому что он был моей последней опорой в этом падающем мире. Он спасёт меня, думала я, он не может не спасти, ведь он любит меня, я знаю, он просто ждёт подходящего момента, чтобы вмешаться.

— Солери из рода Эйнар, — голос короля звучал устало, с хрипотцой, как у человека, который давно смирился с тем, что его слова уже ничего не меняют. — Вы обвиняетесь в убийстве моего советника, лорда Эдвина Лоура. Яд, найденный в его крови, соответствует составу настойки, которую вы ему передали. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Ваше величество, — я упала на колени, и цепь жалобно звякнула, ударившись о каменный пол. — Клянусь всеми богами, я не убивала! Моя настойка была безвредной, я сама её готовила, сама проверяла каждую травинку! Кто-то подменил её, кто-то другой!

— И кто же, по-вашему, это сделал? — король приподнял бровь, и в его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на усталое любопытство.

— Я… я не знаю, — прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к горлу. — Но это правда, ваше величество. Я целительница, я давала клятву не вредить, и я никогда не нарушала её, никогда в жизни.

Из толпы послышался приглушённый смешок. Едва слышный, но я уловила его, потому что в этом зале, полном враждебных глаз, любой звук казался мне оглушительным.

Я обернулась. Морвен стояла в первом ряду, красивая, как всегда, в изумрудном платье, которое переливалось в свете магических огней, как чешуя сказочной змеи. На её губах играла едва заметная улыбка. Снисходительная, как у взрослой женщины, которая смотрит на глупого ребёнка, попавшего в неприятности по собственной наивности.

— Ваше величество, позвольте мне свидетельствовать, — она сделала шаг вперёд, грациозно присела в реверансе, и её плащ изумрудной волной рассыпался по полу. — Я видела, как Солери сыпала что-то в вино лорда Эдвина накануне его смерти. Я случайно проходила мимо его покоев и заметила, как она склонилась над бокалом.

У меня перехватило дыхание, и на мгновение мир перед глазами поплыл, словно меня окатили ледяной водой.

— Это ложь! — мой голос сорвался на визг, потому что внутри меня всё кипело от несправедливости. — Я не была у него в покоях! Я вообще не заходила к нему в тот вечер!

— Были, — Морвен посмотрела на меня с притворной жалостью, и её зелёные глаза блеснули в полумраке, как у кошки, которая загнала мышь в угол. — Я понимаю, вам страшно, Солери. Вы молоды, вы не хотели никого убивать. Но правда должна восторжествовать, как бы горька она ни была.

Толпа загудела — сначала тихо, как потревоженный улей, а потом всё громче и громче, и я слышала обрывки фраз: «какая жестокость», «молодая, а уже убийца», «принц, наверное, в шоке». Я смотрела на Морвен и не узнавала её, ту девушку, с которой мы пили чай, смеялись над сплетнями, обсуждали наряды. Кто она теперь? Враг? Или она всегда была врагом, просто я не хотела этого замечать?

Я перевела взгляд на принца, и сердце моё упало, потому что в его глазах я не увидела ни любви, ни сострадания, ни даже удивления. Только холодное безразличие, как у человека, который смотрит на дождь за окном и думает о том, не промокнут ли его новые сапоги.

— Кассиан, — прошептала я, забыв про титулы и приличия. — Скажи им. Ты же знаешь меня. Я не могла.

Он молчал, и в тишине я услышала, как рушится моя жизнь. Медленно, с хрустом, как ледяная глыба, которая трескается под ногами.

— Ваше высочество, — обратился к нему король, поворачивая свою седую голову. — У вас есть что сказать? Эта девушка была вашей невестой.

Кассиан наконец пошевелился. Он поправил манжету, отряхнул невидимую пылинку с рукава и посмотрел прямо на меня, холодно, не моргая.

— Я не могу защищать убийцу, — сказал он бесстрастным голосом, в котором не было ни сомнения, ни сожаления. — Если Солери виновна, пусть ответит по закону.

Мир рухнул окончательно, рассыпался в прах, и я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. Что-то важное, что держало меня на плаву все эти годы.

Я не слышала, что сказал король, не слышала приговора. В ушах звенело, перед глазами всё плыло, и единственное, что я видела сквозь эту мутную пелену — это лицо Кассиана, красивое и холодное, как мраморная маска, и лицо Морвен, на котором застыло выражение притворной скорби, и жадные, любопытные, равнодушные лица толпы. Я смотрела на них и не понимала: как? Как можно быть такой слепой? Как можно было не замечать того, что теперь казалось таким очевидным — его безразличия, её фальшивых улыбок, их переглядываний, которые я упрямо называла «дружбой с детства»?

— …приговаривается к казни через три дня, — донеслись до меня обрывки фразы, и слова эти упали в моём сердце, разрывая сознание на части.

Три дня. У меня осталось три дня жизни.

Стражники грубо и резко подхватили меня под локти, и поволокли прочь из зала, подальше от золотых канделябров и расписных сводов, подальше от короля, который уже отвернулся, потому что дело было сделано и не заслуживало больше его внимания. Я не сопротивлялась, потому что внутри меня всё оцепенело, застыло, словно меня саму превратили в камень.

Ноги волочились по полу, цепь звенела при каждом шаге, но я не чувствовала ни холода камня, ни боли в запястьях, только пустоту, огромную, как этот зал, и такую же безжизненную.

Я не плакала, не кричала, и не просила о пощаде.

Я просто шла туда, куда меня вели, и думала о том, как же глупо, как же наивно, как же по-детски было верить, что мир устроен справедливо, что любовь побеждает всё, а добро всегда торжествует.

За дверью, в сумраке коридора, меня ждала тьма.

И я шагнула в неё, даже не оглянувшись.

В новой темнице не было окон, только сырые каменные стены, покрытые слизью и тёмными пятнами плесени, и солома, которая давно уже превратилась в труху. Я сидела в углу, обхватив колени руками, прижимаясь спиной к холодному камню, и считала медленные, тяжёлые удары своего сердца, как удары колокола, отмеряющего последние часы моей жизни. Три дня. У меня осталось три дня, а потом меня казнят, и никто не вспомнит, что я когда-то жила, служила в замке, лечила людей.

Я не ела, не пила, просто смотрела в одну точку, на маленькое пятно света, которое пробивалось сквозь щель в двери, и думала о том, как быстро рушится жизнь, когда тебя предают те, кому ты верила.

Ночью, или днём, я уже потеряла счёт времени, потому что в темнице не было ни солнца, ни луны, ни даже намёка на смену дня и ночи — послышались шаги. Кто-то шёл по коридору, осторожно, стараясь не греметь сапогами, и я подняла голову, чувствуя, как сердце пропускает удар.

За решёткой стоял стражник, которого я вылечила от гнилостной лихорадки прошлой зимой, когда все отвернулись от него, боясь заразы, и он остался один в своей каморке, горячий и бредящий, никому не нужный. Его звали Корвин, он был молодым парнем из бедной семьи, и я помнила его благодарный взгляд, когда жар спал и он открыл глаза.

— Госпожа, — прошептал он, оглядываясь через плечо. В его голосе было столько тревоги, что я сразу поняла: он здесь не просто так. — Я не верю, что вы убийца. Никогда бы не поверил в такую ересь.

У меня задрожали губы, и я почувствовала, как к горлу подступает комок, первый за эти долгие часы, проведённые в темнице.

— Корвин, — выдохнула я, не зная, что сказать, потому что слова благодарности казались такими пустыми сейчас, когда меня ждала казнь.

— Тс-с, — он приложил палец к губам, достал из-за пояса связку ключей и начал возиться с замком, стараясь не греметь. — У меня мало времени. Через час смена караула, и тогда будет поздно — меня схватят, а вас никогда не выпустят. Я открою дверь, и вы побежите, к северной стене, там есть потайной ход. Я оставлю вам плащ, немного еды и флягу с водой.

— Но куда мне бежать? — я встала на дрожащие ноги, которые почти не держали меня после долгого сидения на холодном полу. — Меня ждёт казнь, и в случае побега, будет искать всё королевство.