— Нет, — я покачала головой и поймала в зеркале своё отражение — васильковые глаза чуть припухли от усталости, но в них не было печали. — Я счастлива.

И я действительно была счастлива, потому что верила в своё светлое будущее так же искренне, как верила в то, что солнце встанет следующим утром.

Я лежала в постели, смотрела на луну за окном, которая мягко серебрилась на тёмном небе, и улыбалась своим мыслям о том, что завтра снова увижу принца, послезавтра тоже, а потом... потом будет ещё много завтра, и в каждом из них я буду рядом с ним. Я заснула с мечтами о свадебном платье, кружевах и долгой счастливой жизни, и мне снились розы из королевского сада.

Разбудили меня крики.

— Солери! — кто-то отчаянно колотил в дверь. В голосе стучавшего было столько ужаса, что я мгновенно забыла о сне. — Вставайте! Лорд Эдвин мёртв!

Я села на постели, ничего не понимая спросонья: где я, который час и почему кто-то кричит о смерти старого советника, который ещё днём сидел в моей лечебнице и жаловался на бессонницу.

— Его отравили! — голос за дверью сорвался на фальцет. — Рядом с телом нашли ваш флакон!

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно, словно пыталось выскочить наружу. Мир, такой светлый и понятный, такой надёжный и уютный, в одно мгновение рухнул, рассыпался на осколки, и я даже не успела ничего понять, не успела испугаться по-настоящему, только застыла с широко открытыми глазами, глядя в темноту за окном.

Я не успела даже накинуть халат.

Дверь распахнулась с грохотом, и в комнату ворвались трое стражников в королевских доспехах, которые сверкали в свете ночника холодным стальным блеском. Их командир — суровый мужчина со шрамом на щеке, рассекающим бровь и спускающимся к скуле — посмотрел на меня без всякого выражения, как на пустое место или на вещь, которую нужно просто забрать и унести.

— Солери из рода Эйнар, — пробасил он ледяным тоном, — вы арестованы по обвинению в убийстве лорда Эдвина, советника его величества.

— Что? — мой голос прозвучал тонко, по-детски испуганно, и я даже не узнала его. — Нет! Это ошибка! Я не убивала! Я давала ему только успокоительную настойку, там не было ничего, кроме трав!

— Флакон с вашим ядом нашли рядом с телом, — холодно ответил командир, не обращая внимания на мои слова. — Приказываю следовать за нами. Не сопротивляйтесь.

Стражи схватили меня за руки, и я даже не попыталась вырваться, потому что внутри меня всё оцепенело, а мысли путались, как мотки ниток, которые уронили на пол и забыли смотать.

«Флакон? Какой флакон? Я дала ему безвредный сбор...»

Вопросы бились в голове, а стражники уже тащили меня к двери, и единственное, что я успела заметить на прощание — это испуганное лицо Миры, которая стояла в углу, прижимая ладони ко рту, и беззвучно плакала.

Мне не позволили одеться, даже не дали накинуть халат поверх ночной рубашки, и я почувствовала, как холодный воздух коридора обжигает мои босые ступни и голые предплечья.

Стражи выволокли меня в коридор, грубо сжимая локти, и я шла между ними, спотыкаясь и не понимая, куда меня ведут и за что. Мимо проходили слуги — те, кто ещё сегодня утром улыбался мне и желал доброго утра, — но теперь они отводили взгляды в сторону, никто не заступился, никто даже не спросил, что случилось. Я видела их страх и непонимание, но ещё больше я видела то, как легко они меня предали, просто отведя глаза в сторону.

Вчера они улыбались мне. Сегодня отворачивались, будто я была прокажённой.

В темнице было холодно и сыро. Такой холод, который пробирает не только до костей, а до самого сердца, проникает внутрь и остаётся там, высасывая последнее тепло. Меня бросили в камеру с соломенной подстилкой, которая отдавала плесенью и мочой, и ржавым ведром в углу, от которого тянуло кислым запахом давно не мытого металла. Стражники ушли, громко задвинув засов, и я осталась в одиночестве.

Я села на пол, прямо на холодные камни, потому что на солому побрезговала, обхватила колени руками и заплакала, сначала тихо, всхлипывая, а потом навзрыд, не в силах сдерживаться.

Как это могло произойти?

Лорд Эдвин добрый старик, который всегда угощал меня леденцами, когда я была маленькой, который называл меня «дитя моё» и гладил по голове, когда я приходила к нему в покои рассказать о смешных историях произошедших в лекарской. Я не могла его убить. Я даже мухи не способна обидеть, я целительница, я давала клятву не вредить, и эта клятва была для меня священнее любых придворных законов.

Флакон, моя настойка. Но она была безвредной, я сама её приготовила, сама проверила каждую каплю, каждое растение, каждое зелье. В ней не было яда, не могло быть яда, потому что я никогда не держала яды у себя.

Кто-то подменил её.

Эта мысль пришла внезапно, как удар грома среди ясного неба, и я замерла, перестав плакать, потому что осознание было слишком страшным. Кто-то подставил меня. Кто-то взял мой флакон, вылил безвредную настойку и наполнил его ядом, а потом подбросил лорду Эдвину. Но кто? И зачем?

Я перебирала в голове лица, один за другим, пытаясь понять, кто из тех, кто меня окружает, мог желать мне зла. Морвен? Нет, Морвен моя подруга, мы всегда были добры друг к другу, она не могла... Или могла? Я вспомнила её прищуренные зелёные глаза за завтраком, её смешок, когда я говорила о прогулке с принцем, и сердце сжалось от дурного предчувствия.

Принц? Он любит меня, он бы не позволил... Или не любит? Я вспомнила его рассеянный взгляд на скамью под старой липой, его улыбку — уже не ту, что в начале прогулки, — и странная тяжесть упала на мои плечи.

Нет, не может быть. Кассиан не мог меня предать. Не мог.

Я просидела в темнице до утра, не сомкнув глаз, просто сидела на холодном полу, обхватив колени, и смотрела на маленькое зарешечённое окно, за которым медленно светлело небо. Сначала серое, потом розоватое, потом золотистое, как обычно по утрам. За окном вставало солнце, такое же яркое и тёплое, как вчера, и этот контраст между светом снаружи и тьмой внутри казался мне самой жестокой насмешкой судьбы.

Утром, когда засов лязгнул и дверь открылась, ко мне пришли стражники, чтобы вести на суд. Я встала на ватные ноги, провела ладонями по спутанным волосам, по грязной ночной рубашке и поняла, что выгляжу именно так, как, наверное, должна выглядеть убийца — жалко, испуганно, виновато.

Но я не была виновата. И я поклялась себе, что докажу это, чего бы мне это ни стоило.

Тронный зал Элдоры был огромен. Настолько огромен, что его своды терялись где-то в вышине, а золотые канделябры с мерцающими магическими огнями казались крошечными звёздами на тёмном небе. Стены были расписаны сценами побед древних королей, и я помнила каждую из этих сцен с детства, потому что в свободные дни любила приходить сюда и рассматривать их, мечтая о том, что когда-нибудь и моя история украсит эти стены. Но сейчас я смотрела на фрески и не узнавала их. Они казались чужими, далёкими, будто из другой жизни, в которую мне уже никогда не вернуться.

В зале было полно народу — дворяне, советники, слуги, сотни глаз, и все они смотрели на меня, стоящую в центре этого великолепия, в грязной ночной рубашке, босую, простывшую, с красными от слёз глазами и спутанными волосами, которые ещё вчера Мира так старательно заплетала в косу с лентами. Руки мои были скованы тонкой цепью, которая при каждом движении больно впивалась в запястья, оставляя на коже красные полосы, и я чувствовала, как холод металла смешивается с жаром стыда и страха.

На троне восседал король Элдоры. Старый, седой, сгорбленный, с мутными глазами, которые уже плохо различали лица, но всё ещё умели внушать трепет. Болезнь уже несколько лет точила его изнутри, и многие шептались, что дни его сочтены, что он доживает последние месяцы, а то и недели. Рядом с троном стоял принц Кассиан, в парадном камзоле, с идеальной причёской, холодный и неприступный, как статуя, которую поставили здесь для красоты и забыли оживить.