Да, иногда они действительно пугали до дрожи — особенно когда в них вспыхивал тот холодный, хищный огонь, предвещающий ярость. И его гнев, который мог сотрясать стены замка и вызывать тьму из небытия, заставлял мои поджилки трястись, а сердце замирать в груди. Но по-настоящему, глубоко, там, где страх прячется в самые тёмные уголки души, я уже не боялась. Потому что под маской чудовища, под слоем боли и ненависти, я научилась различать человека — сломленного, уставшего, но всё ещё способного на нежность, на заботу, на ту странную, почти детскую беспомощность, которую он так старательно прятал от всех.

— Расскажите мне ещё, — попросила я тихо, и он обречённо вздохнул, но без раздражения.

— Что именно?

— Всё, что захотите, или ничего. Как вы решите.

Деймен замолчал, и я чувствовала, как его пальцы медленно и задумчиво перебирают мои волосы, будто он решал что-то очень важное.

— Я был дураком, — сказал он наконец. — Я верил, что магия может всё, что если я достаточно силён, то смогу спасти всех. Я не думал о цене, не думал о последствиях. Я просто делал то, что считал правильным. И мне пришлось за это платить.

Я ощутила, как его пальцы сжались в моих волосах, как его сердце забилось сильнее.

— Мне жаль, — прошептала я. — Что вам пришлось пройти через это в одиночку.

— Теперь я не один, — ответил он мягко. — Теперь у меня есть ты. Маленький свет, который лечит меня даже тогда, когда я этого не прошу.

Он поцеловал меня в макушку, и я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится ровным, спокойным.

— Спи, — сказал Деймен, с ленивой, опасной ноткой, от которой у меня по коже побежали мурашки. — Завтра будет новый день. И новые вопросы.

— Вы не ответили на все, — возразила я, чувствуя, как сон уже начинает затягивать меня в свою тёплую, липкую паутину.

— Я и не собирался, — усмехнулся он, и я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей спине — медленно, но с таким намёком, от которого моё сердце пропустило удар. — Но раз ты достаточно оправилась, чтобы мучить меня своим любопытством, значит, нам пора продолжить лечение.

Он сделал паузу, и его губы коснулись моего виска.

— Новым способом, — добавил он тихо, с таким откровенным удовольствием, что я вспыхнула до корней волос, понимая, о чём он говорит.

Я хотела сказать что-то ещё — может быть, возразить, может быть, спросить, может быть, попросить его не останавливаться, — но его голос звучал так убаюкивающе, а его тело было таким тёплым, что мои глаза закрылись сами собой, и я провалилась в темноту, где были только его руки, которые всё ещё обнимали меня, его дыхание, которое согревало мою макушку, и его тихий, почти неслышный шёпот:

— Спи, мой маленький свет. Спи. Я рядом.

А я верила ему. Потому что врать в темноте, когда тебя никто не видит, не имеет смысла. А он не врал — я чувствовала это каждой клеткой своего тела. И от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные стены Альрауна, ни промозглый ветер Шиммерита.

Он появился на пороге, когда я уже начала думать, что сегодня не придёт, — время давно перевалило за полночь, и в комнате не осталось ни одного живого огня от свечей, только синеватый призрачный свет, который я когда-то ненавидела, а теперь принимала как должное.

Я не спала — не могла, хотя тело всё ещё помнило вчерашнюю слабость. Вчера Деймен дал понять, что мы продолжим лечение, и я со стыдом осознавала, что дрожу от предвкушения. Я знала, что будет дальше, и была готова. Даже хотела этого.

Деймен вошёл, как всегда, без стука, и я даже не вздрогнула, просто перевела на него взгляд, в котором, наверное, было слишком много всего: и ожидание, и тревога, и сомнения.

Он замер на пороге, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по груди, по бёдрам, которые укрывало тонкое одеяло.

— Ты снова не спишь, — сказал он, с лёгким недовольством, — почему я никогда не могу застать тебя спящей?

— Вы думали, я буду спать? — в моём голосе не было ни страха, ни вызова, только тихая, почти спокойная покорность. — Я тревожусь засыпать, пока вы не придёте.

Он усмехнулся кривой, самодовольной усмешкой, которая когда-то пугала меня до дрожи, а теперь заставляла сердце биться быстрее совсем по другой причине.

— Не думал, — сказал он, стягивая тунику через голову и бросая её на пол. — Я вообще перестал верить, что ты когда-нибудь спишь. Может, ты не человек, а привидение? — он подошёл к кровати, и я ощутила жар его тела даже на расстоянии. — Призрак целительницы, который бродит по замку и мучает бедного древнего мага.

— Если я привидение, — я смотрела на его шрамы, на мышцы, на красивое, хоть и обезображенное лицо, — то вы первый, кто радуется моему появлению.

— Я многого боюсь, мой маленький свет, — он опустился на край кровати, и его рука легла поверх одеяла, прямо на моё бедро, — но привидений среди них нет. Так что, можешь не прятаться.

Он усмехнулся — не зло, а как-то довольно, будто я только что подтвердила его самую смелую догадку, — и его рука, лежавшая на моём бедре, медленно скользнула выше, сжимая, поглаживая, заставляя меня забыть, как дышать. В его движениях не было той хищной, ленивой грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, — он двигался как человек, который наконец-то нашёл то, что искал, и теперь не торопился, потому что хотел растянуть удовольствие. Я почувствовала тепло его тела, такое сильное, и мне захотелось прижаться к нему, вжаться в его грудь, спрятаться от всего мира в его объятиях, от того странного, почти болезненного счастья, которое разливалось по моему телу при одном его прикосновении.

Неужели я полюбила собственного тюремщика? Не потому ли, что он первый в моей жизни мужчина, который меня заметил? Который ласков со мной, пусть даже по необходимости?

— Ты сегодня другая, — заметил он, его карие глаза скользнули по моему лицу, изучая, как будто он видел меня впервые. — Меньше боишься.

— Меньше, — согласилась я с улыбкой.

— И больше ждёшь?

Я вспыхнула, но не отвела взгляд.

— Может быть, — сказала я, и он довольно усмехнулся.

— Это хорошо, — протянул Деймен, и его рука вновь легла на моё бедро поверх одеяла, не требовательно, а как-то собственнически, будто он напоминал мне, кому я принадлежу. — Потому что сегодня я не собираюсь тебя терять. Но и останавливаться не стану, даже если будешь умолять.

Он резко откинул одеяло, и я осталась в одной тонкой сорочке, которая почти ничего не скрывала, и почувствовала, как его жадный, изучающий взгляд, скользит по изгибам моего тела, по груди, по животу, по бёдрам, и я не пряталась, я смотрела на него в ответ, и в моём взгляде не было ни стыда, ни страха, только тихое, почти болезненное желание, которое я боялась признать даже сама себе.

— Ты так смотришь на меня, маленький свет, — его голос стал ниже, мурлыкающим. — Будто я твоя единственная надежда.

— Вы и есть моя единственная надежда, — ответила я, и он замер, удивлённый моей откровенностью.

— Опасные слова, — он наклонился, и его губы легко коснулись моей шеи, как обещание. — Ты знаешь, что они делают со мной?

— Что? — выдохнула я.

— Заставляют хотеть тебя ещё сильнее, — он отстранился, его карие глаза потемнели, стали почти чёрными. — И это опасно, Солери. Для нас обоих.

Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли мои в жарком, требовательном поцелуе, и я забыла, как дышать, потому что в этом поцелуе было всё — страсть, нежность, желание, и та странная, почти болезненная благодарность, которую я не умела читать, но чувствовала каждой клеткой своего тела. Его руки скользнули под мою сорочку, касаясь голой спины, и я застонала, не в силах сдержаться, чувствуя, как его пальцы сжимают мою талию, прижимая меня к нему ближе.

— Сегодня, — прошептал он, отрываясь от моих губ, — ты будешь делать всё, что я скажу.