— Радовать? — он снова усмехнулся. — С каких пор тебя радует моё здоровье, маленький свет? Ты же моя пленница. Тебе должно быть всё равно.

— Мне не всё равно, — я посмотрела ему прямо в глаза, и в этот момент во мне проснулось то самое глупое упрямство, которое вечно втягивало меня в неприятности. — Я целительница. Я не могу оставаться равнодушной к чужой боли. Даже если эта боль принадлежит моему тюремщику.

Он замолчал, и его карие глаза скользнули по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки. Мне хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне, но Деймен почему-то не спешил.

— Опасная слабость, — ответил он наконец. — Для целительницы.

— Знаю, — вздохнула я. — Но я не умею иначе.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом его рука легла на мою, и его длинные пальцы сжали мои, не больно, а как-то бережно, почти ласково.

— Тогда не меняйся, — прошептал он серьёзно. — Это единственное, что я готов принять.

Он усмехнулся, с необъяснимой, почти горькой самоиронией, и у меня сжалось сердце. Я хотела сказать что-то ободряющее, но не нашла слов, и мы сидели рядом, глядя в темноту.

Я чувствовала себя слабой, слишком слабой, как будто после всего, что случилось сегодня, моё тело требовало отдыха, а разум требовал тишины, но вместе с этой слабостью во мне жило необъяснимое удовлетворение, которое я не могла объяснить словами. Я думала о розах, о Миле, о Ярвене, о словах старого камердинера, который назвал Деймена человеком, видевшим слишком много боли, и вдруг поняла, что моя жизнь здесь, в этом мрачном, проклятом замке, обретает смысл, которого у неё не было даже в королевском дворце.

Я больше не была просто пленницей, которую держат взаперти и используют для лечения, — я была лекарством, и это лекарство работало, я видела это по его лицу, по его шрамам, по его глазам, которые становились светлее с каждым днём, и от этого осознания внутри меня разливалось такое тепло, которое не могли прогнать ни холодные камни, ни промозглый ветер Шиммерита.

Я подошла к окну, отодвинула тяжёлую портьеру и посмотрела на луну, которая висела низко над горизонтом, заливая сад серебристым, призрачным светом, и думала о том, что мир не чёрно-белый, каким я видела его раньше, в своей наивной, глупой вере в справедливость и всеобщую любовь. Я думала о Морвен, которая предала меня из зависти, о принце, который отказался от меня из трусости, и о Деймене, которого никто не предавал — его просто выбросили, как ненужную вещь, когда он перестал быть полезным.

И я вдруг поняла, что Деймен, не чудовище.

По крайней мере, не только чудовище.

Он был сломленным человеком, который забыл, что такое тепло, и сейчас учился этому заново, через меня, через мои руки, через моё тело, через мою магию, которая текла из меня рекой, заполняя его пустоту.

Я смотрела на луну, и мне не было страшно.

Мне было любопытно.

Он пришёл, когда луна уже спустилась к самым верхушкам чёрных деревьев Шиммерита, и её серебристый свет просачивался сквозь узкое стрельчатое окно, ложась на каменный пол причудливыми узорами, похожими на кружево.

Я не спала — не могла, хотя тело гудело от усталости, а веки тяжелели с каждой минутой, — и смотрела на дверь, гадая, придёт ли он сегодня или оставит меня одну с моими мыслями. Деймен появился на пороге беззвучно, как привидение, и я замерла, потому что его присутствие всегда действовало на меня странно, пугающе и притягательно одновременно.

— Не спишь, — услышала я его ленивый, сонный голос.

— Вы пришли, — выдохнула в темноту. Я ждала его. Признаваться в этом вслух было стыдно, и я надеялась, что он не заметит дрожи в моём голосе.

Деймен усмехнулся, стянул тунику через голову и бросил её на пол, и я снова увидела его тело — шрамы, мышцы, чёрные вены, которые сегодня пульсировали тише, чем прежде, — и почувствовала, как в груди разливается странное, тягучее тепло. Он медленно подошёл к кровати, как человек, который слишком устал, чтобы играть роли, и опустился рядом, и я ощутила жар его тела даже через одеяло.

— Ты сегодня какая-то тихая, — заметил он, а его тёмные глаза скользнули по моему лицу, ища ответ. — Обычно ты начинаешь болтать раньше, чем я успеваю сесть.

— Я думаю, — ответила я всё также тихо.

— О чём?

— О вас.

Он усмехнулся, не зло, а как-то устало.

— Опасное занятие, мой маленький свет. Могу порекомендовать что-нибудь более безопасное. Например, считать звёзды или перебирать сухие травы.

— Звёзды в Шиммерите не видны, — возразила я. — А сухие травы я перебирала каждый день во дворце. Надоело.

— Неблагодарная, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку, но без обычной колкости. — Может, тогда научить тебя считать до ста? Или до тысячи? У нас впереди много времени.

— Вы просто не хотите говорить о себе, — возмутилась я, глядя ему прямо в глаза.

— А ты хочешь, чтобы я говорил? — он приподнял бровь, его голос стал ниже, почти мурлыкающим. — О чём? О том, как я провёл последние двести лет, глядя в одну точку и проклиная всех, кто меня предал? Уверена, что хочешь это услышать?

— Я хочу понять, кто вы на самом деле, — ответила я тихо, заправив мешающую прядь волос за ухо. — Вы ведь не только «хозяин» и не просто «чудовище».

Деймен замер, и на мгновение его лицо потеряло всякое выражение, а потом он коварно усмехнулся.

— Опасная ты женщина, Солери, — сказал он. — Задаёшь вопросы, которые никто не осмеливался. И как же я должен поступить с тобой?

Деймен затих, и я увидела, как его плечи поникли, как его дыхание стало глубже, и вдруг поняла, что он смертельно устал — не только от боли, не только от проклятия, а от всего сразу. От одиночества, от ненависти, от вековой бессмысленной борьбы, которая не приносила ничего, кроме новых шрамов.

— Вы выглядите уставшим, — заметила я, и он повернул голову, глядя на меня с ленивым, насмешливым любопытством.

— Это ты меня лечишь или я тебя? — его губы изогнулись в слабой усмешке.

— Лечение не делает вас бессмертным, — я посмотрела Деймену прямо в глаза, чувствуя, как во мне просыпается то самое упрямство, которое уже столько раз втягивало меня в неприятности, но остановиться я не могла. — Вы всё ещё человек. А люди устают.

— Опасные речи для пленницы, — его голос снова зазвучал с той знакомой, ленивой опасностью, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ещё немного, и я решу, что ты заботишься обо мне.

— А если и так? — спросила я тихо, но твёрже, чем я ожидала. — Что в этом плохого?

Деймен не ответил. Я увидела, как его карие глаза потемнели, а усмешка исчезла с лица, оставив его удивлённым и каким-то растерянным, таким, каким я не видела его прежде.

— Ты совсем не боишься меня? — спросил он глухим, удивлённым тоном.

— Боюсь, — честно ответила я. — Но не так, как раньше. Теперь я боюсь не того, что вы сделаете со мной, а того, что вы закроетесь, и не позволите себе ничего чувствовать.

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом придвинулся ближе, и его тёмные, глубокие глаза впились в меня с такой силой, что я ощутила себя маленькой и беззащитной, как птица перед удавом. Моё сердце пропустило удар, а затем заколотилось быстро, гулко, почти болезненно, и я никак не могла понять, что именно заставило его биться чаще: страх, который я всё ещё испытывала перед этим человеком, волнение, которое разливалось по телу при одном его прикосновении, или предвкушение того, что должно было случиться, — то самое сладкое, запретное предвкушение, о котором я боялась думать, но и не могла не думать.

— Сегодня я говорила с Ярвеном, — быстро сказала я, не дожидаясь его вопроса или дальнейших действий. — Он рассказал мне, как вы построили этот замок. И что вы приютили всех этих людей — изгнанников, беглецов, тех, кому некуда идти.

— И что? — в его голосе снова зазвучала насмешка, но она была не такой уверенной, как раньше. — Хочешь услышать, какой я добрый и благородный? Не обольщайся, маленький свет. Я делал это не из жалости. Мне нужны были слуги, а им — крыша над головой.