— Может быть, — я не стала спорить. — Но вы могли бы держать их силой. Могли бы обращаться с ними, как с рабами. Но вы не делаете этого.

— Откуда ты знаешь? — он прищурился. — Может, я просто хорошо их дрессирую.

— Я видела, как Мила улыбается, когда говорит о вас, — возразила я. — Ни одна дрессировка не даст такой улыбки.

Деймен отвернулся, замолчал, и я почувствовала, как его рука, лежавшая на одеяле, сжалась в кулак, но потом медленно расслабилась.

— Ты слишком много болтаешь, — ответил он раздражённо. — Это вредно для твоего здоровья.

— А вы слишком много молчите, — возразила я. — Это вредно для вашего.

Он резко повернулся ко мне, и я увидела, как его лицо исказилось от настоящей, холодной ярости, которая заставила меня вжаться в подушку и забыть, как дышать. Тёмные глаза, ещё секунду назад такие спокойные, теперь горели таким мрачным огнём, что мне показалось, что он готов испепелить меня на месте, не задавая лишних вопросов.

— Чего ты хочешь, Солери? — спросил он, дрожащим от сдерживаемой злости голосом. — Чтобы я рассказал тебе, как меня предали? Как я смотрел, как моя кожа горела, и никто не пришёл на помощь? Как я кричал в пустоте, пока не сорвал голос?

— Я хочу понять вас, — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Я хочу знать, кто вы на самом деле, а не слепо верить в то, что вы просто «монстр из Шиммерита».

Я увидела, как его кулаки сжались, как побелели костяшки пальцев. А потом он резко наклонился ко мне, и я не успела ни отшатнуться, ни вздохнуть — его рука сомкнулась на моём горле, не сжимая, а просто держа, как напоминание о том, кто здесь хозяин, а кто — пленница.

— Зачем тебе это? — его голос стал тише, но от этого не менее страшным, и я чувствовала его горячее, сбитое, почти звериное дыхание на своём лице. — Чтобы пожалеть меня? Чтобы почувствовать себя лучше, чем все те, кто отвернулся?

Он наклонился ещё ближе, и его глаза впились в мои с такой силой, что мне показалось — он видит меня насквозь, до самых костей, до самого сердца.

— Не трать время, мой маленький свет, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, и я почувствовала, как его пальцы чуть сжались на моём горле, — я не нуждаюсь в жалости. Ни в твоей, ни в чьей-либо ещё.

А потом он отпустил меня — так же внезапно, как и схватил, — и откинулся назад, закрыв лицо руками, И заговорил, тихо, нехотя, с такой болью, что у меня сжалось сердце.

— Знаешь, как меня называли до того, как всё случилось? — в его голосе не было ни горечи, ни злости, только усталая, почти равнодушная насмешка над самим собой. — Герой. Надежда королевства. Последний шанс. А потом, — он усмехнулся, криво и зло, — в один прекрасный день я стал проклятием.

Его голос оборвался, и я услышала, как его дыхание стало глубже, как он сжимает кулаки, сдерживая себя.

— И знаешь, что между этими словами? — он посмотрел на меня, и его карие глаза потемнели, стали почти чёрными, как бездна, в которой не осталось ничего человеческого. — Двести лет, Солери. Двести лет смотреть на одни и те же стены. Считать трещины в стенах своей комнаты. Слушать, как ветер воет за окнами, и понимать, что никто не придёт. Никогда.

Он сделал движение ко мне, и я невольно отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати.

— Потому что люди эгоистичны, — его голос стал тише. — Они молили о спасении. Они плакали, они проклинали богов за то, что те не слышат их. А когда я пришёл, когда я отдал всё, что у меня было, когда твой предок отдал свою жизнь, чтобы спасти их, — он наклонился ближе, и я увидела, как его лицо исказилось от едва сдерживаемой ярости, — чем они отплатили мне?

Последние слова он почти выкрикнул, и в этот момент стены замка дрогнули — я почувствовала, как каменная кладка загудела, как пол под кроватью заходил ходуном, а воздух вокруг нас сгустился, наполняясь едким, холодным туманом, который проникал в лёгкие, мешая дышать. Тьма поднялась откуда-то из глубин, из самых тёмных уголков его души, и заполнила комнату, сжимаясь вокруг меня, как кольца удава.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я смотрела в его глаза, в которых плескалась чистая, холодная ярость, и понимала, что сейчас он может сделать со мной всё, что захочет, и никто меня не спасёт. И в этот момент я осознала: вот каков он был на самом деле. Не тот мрачный, ленивый и насмешливый маг, который играл со мной, как кошка с мышкой. А тот, кто мог вызвать тьму одним лишь гневом. Тот, кто мог уничтожить всё на своём пути, если бы захотел.

Я успела испугаться. По-настоящему, до дрожи в коленях, до ледяного холода в груди. Но страх этот был странным — он не парализовал меня, а заставил смотреть ему в глаза, не отрываясь, и ждать, что будет дальше.

А дальше тьма так же внезапно отступила, как и пришла. Стены перестали дрожать, туман рассеялся, и я смогла наконец сделать глубокий, жадный вдох, как утопающий, который вырвался на поверхность.

Деймен склонился надо мной, тяжело дыша, и его потемневшие глаза медленно возвращали свой привычный цвет, успокаиваясь, затихая, пряча зверя обратно в клетку.

— Не лезь в мою душу, Солери, — сказал он, с предупреждением. — Ты можешь не выйти оттуда живой.

Он откинулся на подушку, отвернувшись к стене, и я увидела, как его плечи поникли, как он сжался, будто пытался стать меньше, незаметнее, спрятаться от всего мира, который причинил ему столько боли. Тьма ещё клубилась по углам комнаты, но уже не наступала, а медленно таяла, как утренний туман под лучами солнца, и воздух снова стал прозрачным, и я смогла наконец дышать полной грудью.

— Я не хотела вас злить, — прошептала я, дрожащим голосом, хотя старалась этого не показывать. — Я просто…

— Просто что? — он не повернулся, и его голос снова звучал устало, без прежней ярости.

— Просто хочу понять, — закончила я. — Кто вы? Почему вы такой? Откуда эта боль?

Он долго молчал, и я слышала его тяжёлое, сбитое дыхание, но уже не такое, как во время гнева. Он успокаивался, и вместе с ним успокаивалась тьма, и воздух в комнате становился легче, и я переставала бояться.

— Я построил эту крепость не потому, что хотел власти, — он обвёл рукой стены, потолок, окна, за которыми серело хмурое небо Шиммерита. — Я построил её, потому что мне надоело ждать. Надоело надеяться. Надоело верить, что кто-то протянет руку.

Он затих, и я услышала, как его дыхание стало глубже.

— А эти люди, — он кивнул куда-то в сторону кухни, где сейчас, наверное, хлопотала Мила, где Ярвен ворчал на свою клюку, где братья возились, помогая всем подряд, — они пришли сами. Я не звал их, и не спасал их. Я просто разрешил им остаться, если им захочется. Сказал, что здесь они могут не бояться. Потому что сам устал бояться. И потому что… — он сделал паузу, — потому что если не я, то кто?

Он прикрыл глаза и шумно выдохнул.

— А теперь, — он повернулся ко мне, и в его глазах снова зажглась знакомая насмешка, но она была не злой, а скорее защитной, как маска, которую он надевал, чтобы не показывать свою уязвимость, — теперь ты знаешь достаточно. Довольна?

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Этого никогда не будет достаточно.

Деймен смотрел на меня долго, очень долго, а потом наклонился и бережно поцеловал, почти нежно. Его губы были горячими и сухими, и я чувствовала, как его руки скользят по моей спине, прижимая меня к себе, и как моё сердце бьётся в унисон с его сердцем.

— Не плачь, — прошептал он, отрываясь от моих губ и стирая большим пальцем слезу с моей щеки. — Я не стою твоих слёз.

— Это мне решать, — ответила я, и он усмехнулся.

— Упрямая девочка, — сказал он, с такой нежностью, что у меня перехватило дыхание.

Деймен притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки обнимают меня, как его дыхание согревает мою макушку, и в этот момент я поняла, что больше не боюсь его — не боюсь ни его прошлого, которое было окутано тьмой и болью, ни его проклятия, которое разъедало его изнутри, ни его карих глаз, которые видели меня насквозь и от которых у меня голова шла кругом.