— Но не казнишь, — ответила я, спокойно. — Потому что боишься. Боишься его. Боишься, что он придёт за мной и уничтожит всех, кто посмеет тронуть меня. А он придёт, Кассиан. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встаёт на востоке.

— Ты никогда не умела держать язык за зубами, — сказал он, с усталостью и тоской, и я почти поверила, будто ему жаль меня — почти, но не до конца, потому что слишком много слёз я пролила из-за него, и слишком поздно он решил показать свою человечность. — Нашего брака требовал мой отец. Мне нужен был наследник, а твой род — один из древнейших в королевстве. Я не любил тебя, Солери, никогда. Ты была просто… удобной партией.

— Я знаю, — в моём голосе не было боли, только спокойное, почти равнодушное принятие, которое приходит, когда понимаешь, что человек, которого ты когда-то считала смыслом своей жизни, на самом деле был просто ошибкой, которую нужно было пережить, чтобы двигаться дальше. — Я знала это даже тогда, когда мечтала о свадебном платье и о том, как мы будем жить долго и счастливо. Я была глупой, наивной девочкой, которая верила в сказки. Но теперь я выросла.

— В компании чудовища, — усмехнулась Морвен, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то похожее на зависть, которую я когда-то принимала за дружескую заботу и которая на самом деле была её настоящим лицом всё это время. — Ты думаешь, он любит тебя? Он использует тебя, Солери. Ты для него игрушка. А когда ты перестанешь быть нужной, он выбросит тебя, как ненужную вещь.

Я посмотрела на неё, с такой жалостью, почти материнской, которая появляется, когда видишь, как кто-то мучает себя сам, не понимая этого. Морвен отшатнулась, будто от пощёчины, и в её глазах мелькнул страх, который она не успела спрятать.

— Ты не знаешь его, Морвен, — сказала я, с уверенностью человека, который перестал доказывать что-либо тем, кто не хочет слушать. — И ты не знаешь меня. Я не та наивная дурочка, которая верила каждому твоему слову и видела в каждой улыбке только добро. Я видела тьму — настоящую, древнюю, ту, что живёт в Шиммерите и в нём самом. И я видела свет — не тот, что блестит на коронах и в золотых канделябрах, а тот, что пробивается сквозь боль и отчаяние, когда человек, которого все называют чудовищем, гладит тебя по волосам и шепчет, что ты его единственная надежда. И я сделала свой выбор. И не жалею о нём.

— Твой выбор приведёт к войне, — отрезал Кассиан, с безысходностью. — Люди погибнут из-за тебя, Солери. Ты это понимаешь?

— Люди погибнут из-за вас, — ответила я, тише, но не менее твёрдо, потому что я устала оправдываться перед теми, кто никогда не хотел меня слышать. — Из-за вашей жадности, вашей злобы, вашей трусости. Вы хотели уничтожить Шиммерит, и вы получите то, что заслужили. Не я привела войну к вашим воротам — вы сами призвали её, когда решили, что чужой дом можно сжечь, потому что он вам не нравится.

Они замолчали, и в тишине, которая повисла между нами, я слышала только своё дыхание и биение своего сердца — ровное, спокойное, как у человека, который наконец-то перестал бороться с тем, что не может изменить, и принял то, что должно случиться.

— Уходите, — сказала я, с равнодушной просьбой, потому что я больше не хотела тратить на них свои силы. — У вас есть время, чтобы спастись. Он придёт скоро, и тогда будет поздно.

Морвен хотела сказать что-то ещё — я видела, как её губы открылись, как в глазах мелькнула та злая искра, которую я так хорошо знала, — но Кассиан схватил её за руку и потащил к выходу. Я смотрела, как они уходят, и думала о том, что когда-то эти люди были центром моей вселенной, ради них я готова была отдать всё, что у меня было, а теперь они казались мне такими мелкими, такими жалкими, такими ничтожными, что я даже не чувствовала ненависти — только странное, почти пугающее безразличие.

— Прощай, Солери, — сказал Кассиан, уже на пороге, и в его голосе я услышала что-то похожее на сожаление — может быть, искреннее, а может быть, просто страх перед тем, что он терял, но мне уже было всё равно.

— Прощай, Кассиан, — ответила я, с пустотой в голосе, которую не могли заполнить ни его запоздалые слова, ни её злые, бессильные улыбки.

Они ушли, дверь за ними закрылась, и я осталась одна, в темноте, в тишине, в ожидании того, кто должен был прийти за мной. Я не знала, сколько времени прошло, но знала одно: он придёт. Потому что он обещал, а он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух, даже тех, которые я читала только в его глазах, когда он смотрел на меня в темноте и думал, что я сплю.

Никто не заметил, как они пришли. Ни стражи на стенах, ни дозорные на башнях, ни даже самые зоркие жители города не увидели, как тьма сгустилась у ворот, как из неё выступила чёрная армия, и только когда солнце попыталось взойти и не смогло пробиться сквозь этот мрак, все поняли — он вернулся.

Деймен стоял во главе этой тьмы, чёрный на фоне сереющего неба, и его плащ развевался на ветру, как знамя, под которое стекались Мраки. Они заполняли собой всё пространство от леса до городских стен, и их было так много, что казалось, сама тьма, которую он сдерживал двести лет, наконец-то вырвалась на свободу.

Он поднял руку, и небо над городом потемнело — солнце не испугалось, просто свет перестал существовать там, где ступала его тень. Ветер стих, птицы замолкли, и даже самые отчаянные петухи не решались подать голос, потому что смерть шла к ним неспешным, но неотвратимым шагом, и от неё нельзя было спрятаться ни за стенами, ни за молитвами.

— Вперёд, — приказал Деймен, и его голос был таким спокойным, таким тихим, что, казалось, его невозможно услышать на расстоянии больше нескольких шагов, но его услышали все — и его армия, и стражи на стенах, и сам город, который замер в ожидании, потому что в этом голосе была холодная, железная уверенность человека, который не привык проигрывать и который знает, что эта битва — только формальность, потому что исход предрешён.

Мраки ринулись вперёд, и стены, которые казались такими высокими, неприступными, и вечными, пали в одно мгновение — камень, который возвышался столетиями, не выдержал напора тьмы, рассыпался в пыль, и в тот же миг по стенам прокатилась невидимая волна, от которой стражи, стоявшие на посту, попадали на землю, погружённые в глубокий, беспробудный сон, из которого они должны были очнуться только тогда, когда всё уже закончится.

В городе началась паника — люди выбегали из домов, не понимая, что происходит, и натыкались на Мраков, которые не трогали их, не убивали, не причиняли вреда, потому что им было приказано идти только к дворцу, только к тем, кто посмел поднять руку на их хозяина и его маленький свет. Женщины плакали, дети кричали, мужчины хватались за оружие, но тени проходили сквозь них, как сквозь призраков, не замечая, не останавливаясь, не обращая внимания, потому что Деймен, даже в своей ярости, помнил о её просьбе — помнил, как она смотрела на него в библиотеке, когда говорила о невинных, и не хотел, чтобы она лила слёзы.

— Кто это? — кричали люди, глядя на чёрную фигуру, которая двигалась в центре армии, не спеша, но неотвратимо, как сама смерть, как судьба, которую нельзя отменить, как приговор, который не обжалуют. — Кто он?

— Деймен, — отвечали старики, которые помнили еще его историю, помнили, каким он был красивым, полным надежд, как он спас королевство от Мора, как его называли героем, а потом забыли, как выбросили. — Деймен Торнвуд. Он вернулся.

Во дворце Кассиан и Морвен метались по тронному залу, не зная, что делать, потому что их армия была не готова, потому что они не ожидали нападения так быстро, потому что они думали, что проклятый лес даст им время, что Деймен не посмеет, что он будет ждать, пока они соберутся с силами и уничтожат его так же, как уничтожили его репутацию, его жизнь, его надежды.

— Собирайте войска! — кричал Кассиан, но его приказы тонули в шуме паники, потому что никто не слушал, никто не подчинялся, все только смотрели на стены, которые рушились одна за другой, и на тьму, которая наступала, не зная преград, не зная страха, и пощады.