— Он не посмеет войти в город, — говорила Морвен, её голос был таким же дрожащим, как у Кассиана, хотя она старалась этого не показывать. Она вцепилась в его руку так, что побелели костяшки пальцев, и в её глазах застыл тот животный ужас, который она не могла скрыть, как ни старалась. — У нас есть заложники, мы можем договориться.

— С кем? — спросил Кассиан, и она не ответила, потому что сама не знала ответа, потому что знала только одно: с такой силой не договариваются, её можно только бояться, и она боялась — впервые в жизни по-настоящему, до дрожи в коленях, до ледяного холода в груди, до того, что слова застревали в горле, не успевая родиться.

Деймен вошёл во дворец, когда солнце уже поднялось высоко, но его свет не проникал сквозь тьму, которую он принёс с собой, и в залах было сумрачно, как в преддверии ночи, которая не закончится никогда. Он шёл медленно, и его шаги гулко отдавались от каменных плит, и каждый его шаг был как удар колокола, возвещающего о конце, как отсчёт, который нельзя остановить, как напоминание о том, что время для разговоров прошло.

Стражи бросались на него, но Мраки останавливали их, отбрасывали, погружали в сон, и Деймен даже не смотрел на них — его взгляд был устремлён вперёд, туда, где в тронном зале его ждали те, кто посмел тронуть его женщину, кто посмел поднять руку на то, что принадлежало ему, кто посмел думать, что они смогут победить.

Он не останавливался не сворачивал, и не колебался.

Он шёл, и его тьма росла, заполняя собой всё пространство, и даже самые храбрые воины отступали перед ним, потому что в его глазах было нечто такое, что заставляло кровь стыть в жилах — ледяное спокойствие человека, который знает, что ему нечего терять, кроме одного-единственного существа в этом мире, и ради него он готов уничтожить всё, что встанет на его пути, сжечь дотла, стереть в пыль, не оставив даже пепла.

Когда он вошёл в тронный зал, Кассиан и Морвен стояли у трона, и их лица были бледными, а руки дрожали, потому что они наконец поняли, с кем связались, и поняли, что проиграли, ещё до того, как битва началась.

— Деймен, — воскликнул Кассиан. Его голос сорвался, потому что страх перекрыл горло, и слова выходили хриплыми, жалкими, недостойными даже того, чтобы их произносили. — Мы можем договориться.

— Нет, — ответил Деймен, резко. Он слишком долго ждал этого момента, слишком долго копил эту боль, эту ненависть, эту тьму, и теперь, когда настал час расплаты, чувствовал пустоту. — Не можем.

Он поднял руку, и тьма сгустилась вокруг него, готовая уничтожить, стереть, забыть, и Мраки, которые всё это время ждали, ринулись вперёд, окружая трон, отрезая пути к отступлению, не оставляя ни малейшего шанса на спасение.

— Где она? — спросил он, и в его голосе, который стал вдруг очень тихим, послышалась пугающая, ледяная пустота, от которой Кассиан пошатнулся, будто его ударили, а Морвен вскрикнула и прижалась к стене, надеясь, что камень защитит её, — но камень не защищал, потому что против такой силы не спасали ни стены, ни молитвы. — Где Солери?

Я сидела в темнице, прижимая колени к груди, и считала удары своего сердца, когда услышала первый грохот — далёкий, приглушённый толщей земли и каменных сводов, но такой оглушительный в этой мёртвой тишине, что я вздрогнула и подняла голову, вслушиваясь в звуки, которые доносились с поверхности, пытаясь понять, что происходит там, наверху, где солнце, наверное, уже давно взошло, а я сидела здесь, в темноте, и ждала, сама не зная чего.

Сначала я подумала, что это гром, но потом послышались крики, топот множества ног, и я поняла, что это не гроза, не природное явление, которое можно переждать и забыть. Это война. Она началась. И она была ближе, чем я думала.

Я вскочила на ноги, подбежала к решётке и вцепилась в холодные, шершавые прутья, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте коридора, но там было пусто — стражи, которые охраняли меня, исчезли, бросили свой пост, побежали защищать город, который горел и рушился под натиском неведомой силы, и я осталась одна, без защиты, без надежды, только с этой камерой и своими мыслями.

— Кто там? — крикнула я, но никто не ответил, и только грохот становился всё громче, всё ближе, и я чувствовала, как стены дрожат, как каменная кладка гудит, как воздух наполняется запахом дыма и чего-то пугающего, такого знакомого, от чего у меня перехватывало дыхание, потому что я узнала этот запах.

И вдруг я поняла.

Это он. Деймен пришёл за мной.

Слёзы хлынули из моих глаз, и я их не сдерживала, не пыталась казаться сильной, потому что внутри меня всё рушилось и строилось заново — от страха, от облегчения, от того, что он не бросил меня, что он пришёл, что он, наверное, ненавидит меня за побег, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, но всё равно пришёл, потому что обещал. Значит, я по-прежнему нужна ему.

— Деймен, — прошептала я, не имея сил говорить громче. И только слёзы текли по щекам, а я не понимала, плачу ли я от страха или от счастья, что он здесь, что он рядом, что он пришёл несмотря на всё, что я сделала.

Коридор осветился синим, призрачным светом, и я увидела его — он шёл медленно, и его плащ развевался за спиной, как чёрное знамя, и Мраки стелились у его ног, уничтожая всё на своём пути.

Он остановился перед решёткой, и его карие глаза — такие красивые, такие родные — смотрели на меня, без злобы и без ненависти, не было даже того холодного, ледяного спокойствия, с которым он вёл свою армию на Элдору, — только усталость, боль и та странная, почти болезненная нежность, которая появлялась всякий раз, когда он смотрел на меня.

— Я же говорил, — сказал он, почти шёпотом. В этом сумраке, в этом подземелье, где не было ничего, кроме нас двоих, его слова звучали громче, — я же говорил, что ты моя.

Решётка рухнула, и я выбежала в коридор. Его руки подхватили меня, прижали к себе так крепко, что я не могла дышать, но мне и не нужно было дышать — мне нужно было только чувствовать его тепло, его запах, его сердце, которое билось в такт с моим, громко и сильно, и знать, что он здесь, что он не бросил меня, и что теперь всё будет хорошо.

— Моя маленькая глупышка, — прошептал он, с облегчением, с тихой, беззвучной радостью, которую невозможно передать словами, но можно почувствовать, когда тебя обнимают так, будто хотят срастись с тобой в одно целое. — Глупая, безрассудная девочка. Зачем ты это сделала?

— Я не могла позволить тебе убивать невинных, — ответила я, и слёзы текли по моим щекам. Я знала — он не осудит меня за эти слёзы, не назовёт слабой, не скажет, что я должна быть сильнее. — Я боялась, что ты превратишься в чудовище. Я боялась потерять тебя.

— Ты чуть не потеряла себя, — он отстранился, заглянул мне в глаза, и в его взгляде было столько боли, что я задержала дыхание. Это была боль, которую он не умел выражать словами и которую я научилась читать только по его глазам. — И я не прощу этого Кассиану и его ведьме.

Он взял меня за руку, и мы пошли через коридоры, через залы, через разбитые стены, и везде, где мы проходили, Мраки расступались, давая нам дорогу, и люди падали ниц, и очнувшиеся стражи бросали оружие, потому что поняли — с этой силой не совладать. Перед ними была не просто армия, а сама тьма, которая пришла за своим маленьким светом, и эта тьма не тронет их, если они не будут мешать.

В тронном зале нас ждали Кассиан и Морвен — новый король стоял, бледный, с дрожащими руками, и она, красивая, как всегда, с прищуренными зелёными глазами, но в её взгляде не было прежней уверенности, только страх и злоба, потому что она наконец поняла, что её время прошло, что её интриги больше не работают, и что она не выйдет сухой из воды в этот раз.

Кассиан попытался что-то сказать — я видела, как его губы открылись, как он сглотнул, будто пытался проглотить комок страха, застрявший в горле, — но Деймен не дал ему произнести ни слова.

— Мне плевать, кто из вас что приказал, кто подставил, кто знал, а кто не хотел знать, — сказал он, с ледяной уверенностью, которая заставляла кровь стыть в жилах. — Вы тронули то, что принадлежит мне. Вы приговорили к смерти мою невесту. Вы хотели уничтожить мой дом. И вы получите то, что заслужили.