Я молилась, чтобы он простил меня, чтобы он понял, чтобы он не возненавидел.

— Прости, — прошептала я в темноту. — Прости меня, Деймен. Я сделала это ради тебя. Ради твоей души, которая мне дороже, чем моя свобода, и даже моя жизнь.

Деймен проснулся, и первое, что он почувствовал — не привычное тепло её тела, которое за эти месяцы стало таким же необходимым, как дыхание, а холодную, пугающую пустоту, от которой внутри всё оборвалось, потому что он уже догадывался — она не вышла просто подышать воздухом, не ушла на кухню за травяным отваром, не сидит в библиотеке, уткнувшись носом в старый фолиант. Она ушла. Навсегда. Или так, как она думала — навсегда.

Потому что где бы она ни пряталась, куда бы ни сбежала, он найдет её. Найдет, и приведет обратно.

Деймен сел на постели, потёр лицо, и его глаза, ещё секунду назад такие спокойные, наполнились мрачным огнём. Таким устрашающим, что даже тени в углах комнаты сжались, будто боялись попасться в поле его зрения. Он провёл ладонью по холодной простыне, и сжал её в кулак, чувствуя, как внутри него закипает ярость, которую он так долго сдерживал, которую она вылечила своей любовью и своей магией, и которая теперь, когда её не стало рядом, возвращалась с утроенной силой.

— Мраки, — позвал он тихо, но с такой мощью в голосе, что стены замка дрогнули, будто испугавшись собственного хозяина.

Они появились из полумрака, как всегда бесформенные, молчаливые. Они стелились по полу, собираясь у его ног, и ждали приказа.

— Где она? — спросил он, с холодной, железной уверенностью, что они знают ответ. — Где Солери?

Мраки замерли, и Деймен почувствовал, как от них исходит волна информации. Они не умели говорить, но он видел её образ, её путь через лес, её страх, её решимость, и то, как она вышла к воротам Элдоры, и как её схватили стражники.

Он вскочил с постели, и его тело, такое сильное, такое живое после исцеления, дрожало от едва сдерживаемой злости — не той, слепой, что сжигала его двести лет, а холодной, осознанной, которая появляется, когда понимаешь, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит тебе. Он не чувствовал ни холода, когда накидывал на плечи плащ, ни боли, когда затягивал ремни на доспехах, которые не надевал уже двести лет, — он чувствовал только одно: желание уничтожить всех, кто посмел тронуть её, кто посмел забрать то, что принадлежало ему.

— Моя наивная глупышка, — прошептал он, с горечью человека, который живёт двести лет и знает, чем заканчиваются такие попытки спасти тех, кто не хочет спасаться. — Ты думала, что предупредишь их? Что они послушают тебя, приговорённую к смерти? Ты сама приблизила их гибель, маленький свет. На что ты надеялась?

Он замолчал, и в наступившей тишине слышалось только его тяжёлое, сбитое дыхание, как у зверя, который затаился.

— Впрочем, — добавил он, с ленивой, опасной ноткой, от которой у тех, кто её слышал, стыла кровь, — не важно. Они всё равно умрут. Просто теперь у меня есть ещё одна причина стереть их в пыль.

— Мраки, — позвал он, спокойным голосом — тем самым пугающим спокойствием, которое предшествует буре, когда небо затягивает тучами, а ветер затихает, чтобы через мгновение обрушить всю свою ярость на землю, — соберите армию. Мы идём на Элдору.

Он стоял посреди комнаты, чёрный на фоне синих огней, и в его глазах горел тот огонь, который когда-то сжигал его изнутри, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, не проклятым, а освящённым её любовью, её жертвой, её глупым, безрассудным поступком, который он не мог простить, но и не мог не понять. Потому что он знал — она сделала это ради него. Ради его души.

— Я иду за тобой, Солери, — сказал он, и в его голосе было обещание. — И горе тем, кто встанет на моём пути.

Он вышел из комнаты, и за ним, стелясь по полу, как тёмная река, потянулись Мраки — бесчисленные, безмолвные, готовые уничтожить всё, что посмеет тронуть их хозяина или его маленький свет.

А в темнице, за много миль от него, Солери сидела на соломе, прижимая колени к груди, и не знала, что он уже идёт. Не знала, что её глупость, её любовь, её желание спасти невинных привели к тому, что война, которой она так боялась, началась именно сейчас, именно из-за неё. И она не знала, что когда он придёт, мир уже никогда не будет прежним — ни для неё, ни для него, ни для всего королевства, которое посмело встать между ними.

Они пришли на второй день — я уже начала думать, что не придут вовсе, что Морвен побоялась смотреть мне в глаза, а Кассиану стало стыдно, но ошиблась, потому что шаги в коридоре всё же раздались: сначала цоканье каблуков по камню, потом тяжёлая, неуклюжая поступь мужских сапог, и наконец звон ключей, которые отпирали замок.

Я знала, кто это будет, ещё до того, как дверь открылась, и это знание не вызвало во мне ни страха, ни надежды — только глухую, тянущую усталость, которая появляется, когда слишком долго ждёшь того, что должно случиться, и уже не веришь, что это принесёт хоть какое-то облегчение.

Морвен вошла первой. Я посмотрела на неё без прежней робости, без той глупой, доверчивой улыбки, с которой когда-то встречала её в своих покоях, когда мы пили чай и болтали о пустяках. Её изумрудное платье, которое когда-то казалось мне таким изящным, таким королевским, теперь выглядело безвкусным — слишком ярким, слишком кричащим, как у женщины, которая пытается доказать всему миру, что она чего-то стоит.

За ней, нехотя, будто его вели на верёвке, плёлся Кассиан, и я заметила, как его красивое лицо — такое знакомое, такое близкое когда-то — исказилось от брезгливости, когда он оглядел камеру, в которой меня держали.

— Солери, — сказала Морвен, и я сразу заметила, что в её голосе исчезла та приторная, слащавая нотка, которой она всегда приправляла свои слова, когда мы были подругами — теперь там была только холодная, злая насмешка, которую она больше не считала нужным прятать. — Жива. А я думала, ты сбежала навсегда, чтобы не позорить свой род.

— Я сбежала, чтобы выжить, — ответила я, и мой голос прозвучал так спокойно, так безразлично, что я сама не узнала его — в нём не было ни страха, ни дрожи, ни той наивной доверчивости, с которой я когда-то встречала каждое её слово. — Но ты же знаешь, Морвен. Ты всегда знала.

Она усмехнулась, с таким злорадством, что у меня сжалось сердце, но я не отвела взгляд — я смотрела на неё, без ненависти, только со странной, почти пугающей пустотой, которая появляется, когда понимаешь, что человек, которого ты считала близким, на самом деле был врагом всё это время, и ты просто не хотела этого замечать, потому что правда была слишком горькой.

— Ты всегда была глупой, Солери, — сказала она, тише, почти ласково, но эта ласка была опаснее любой угрозы, потому что за ней чувствовалась такая древняя, такая въевшаяся злоба, что мне стало не по себе. — Всегда верила в любовь, в справедливость, в то, что добро победит зло. И что ты получила за свою веру? Темницу. Смертный приговор. А теперь ты ещё и привела к нашим границам это… это чудовище, которое хочет уничтожить нас всех.

— Чудовище? — я подняла бровь, и в моём голосе, неожиданно прозвучала ленивая, опасная нотка, которую я переняла у Деймена за эти месяцы, проведённые в Шиммерите — не специально, нет, просто она въелась в меня, как его тьма въелась в мою кожу, и теперь выходила наружу в самые неожиданные моменты. — Ты о себе, Морвен? Или о своём муже, который женился на тебе только потому, что боялся остаться без наследника и не нашёл никого лучше?

Кассиан дёрнулся, будто от пощёчины, и я увидела, как его красивое лицо побледнело, а кулаки сжались так, что костяшки пальцев побелели — он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном, особенно та, кого он когда-то считал наивной, безответной дурочкой, готовой на всё ради его улыбки.

— Как ты смеешь, — прошипел он, с дрожью в голосе, от гнева, и унизительного страха, который он не мог скрыть, хотя старался изо всех сил. Я больше не слышала в нём той уверенности, с которой он когда-то стоял у трона и смотрел на меня сверху вниз, как на провинившуюся служанку. — Ты никто, Солери. Ты предательница, убийца, беглая преступница. Я мог бы казнить тебя прямо сейчас, и никто бы не сказал ни слова.