Когда я наконец убедилась, что Деймен спит — спит по-настоящему крепко, без той звериной чуткости, которая раньше заставляла его просыпаться от любого шороха, — я осторожно выскользнула из его объятий, стараясь не потревожить, не разбудить. Моё тело всё ещё помнило слабость, которую я не могла побороть даже за эти дни, проведённые в постели, но эта слабость была уже не той, парализующей, что сковывала меня, — она скорее напоминала тянущую усталость после долгой дороги, когда ноги гудят, но идти всё же можно, если очень нужно.

Я оделась в темноте, на ощупь, потому что боялась зажечь свечу и разбудить его, и выбрала самое тёмное, самое незаметное платье, которое нашла в шкафу — серое, шерстяное, почти сливающееся с тенями. Я не взяла с собой ничего, кроме маленького узелка с хлебом и сыром, который Эли оставила на столе ещё вечером, и фляги с водой, которую я наполнила заранее, потому что знала — путь будет долгим, а возвращаться назад я не собиралась.

Я стояла у двери, прижимая ладонь к холодному дереву, и смотрела на спокойно спящего тёмного мага — он спал, ничего не подозревая, и в этом было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце, потому что я знала, что когда он проснётся и не найдёт меня рядом, то, наверное, возненавидит меня за это предательство.

— Прости, — прошептала я, уже на пороге. — Прости меня, Деймен, но я должна попытаться.

Я выскользнула в коридор, и дверь за мной закрылась с тихим, едва слышным скрипом, но я не остановилась, пошла вперёд, вниз по винтовой лестнице, через пустые залы, через кухню, где ещё хранился запах вчерашнего ужина, и к выходу, который вёл во внутренний двор.

Мраки стояли на своих местах — бесформенные, молчаливые, они скользили по стенам, охраняя замок, но когда я прошла мимо, они не тронули меня, не остановили, даже не замедлили своего движения. Я вспомнила слова Деймена: «Ты моя», — и поняла, что они чувствуют это так же, как и он, что для них я была не чужой, не врагом, не пленницей, а своей — той, кто носит на себе его метку, его ауру, его тьму, которая пропитала меня насквозь за эти месяцы, проведённые в Шиммерите.

Лес встретил меня темнотой — деревья стояли чёрными стражами, их ветви переплетались в высоком кружевном своде, сквозь который не пробивался даже свет луны, но я не боялась. Я шла по тропе, которую знала теперь так же хорошо, как коридоры замка, и чувствовала, как тёмная, древняя, и пугающая магия Шиммерита, течёт вокруг меня, не причиняя вреда, не сбивая с пути, а скорее подталкивая вперёд, будто сам лес хотел, чтобы я ушла и сделала то, что задумала.

Я шла долго, силы покидали меня, но я не останавливалась, потому что боялась, что если остановлюсь, то упаду и больше не встану. В голове кружились мысли о том, что я делаю, о том, что он скажет, когда проснётся, о том, что ждёт меня впереди, но я отгоняла их, потому что они мешали идти, и думала только о том, что нужно сделать ещё один шаг, потом ещё один, и ещё, пока лес не начнёт редеть, а небо на востоке не посветлеет, обещая рассвет.

Я думала о нём — о Деймене, о том, как он смотрел на меня, когда я лечила его в первую ночь, как его пальцы касались моего лица, как он сказал: «Ты моя», и как я испугалась тогда, но теперь понимала, что это было не угрозой, а обещанием. Я думала о том, что он стал для меня всем — не потому, что я была слабой и нуждалась в защите, а потому, что рядом с ним я наконец-то узнала, что такое настоящая любовь, не та, детская, которую я выдумала для Кассиана, а взрослая, глубокая, которая не боится ни боли, ни тьмы, ни даже смерти.

Кассиан был мечтой, которую я придумала себе, чтобы скрасить одиночество в золотой клетке дворца. А Деймен стал реальностью — такой, что от неё невозможно было спрятаться, даже если очень хотелось. И я не хотела прятаться. Я хотела быть рядом, чтобы охранять его душу, чтобы не дать ему превратиться в то чудовище, которым его называли.

Я знала, что он возненавидит меня за этот побег. Я знала, что он не поймёт, почему я должна была это сделать, почему я не могла позволить ему убивать невинных людей, даже если эти люди жили в королевстве, которое предало меня. Но я всё равно шла, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, я стала бы такой же, как он — той, кто не видит ничего, кроме своей боли. А я не хотела быть такой.

К Элдоре я вышла, когда первые лучи солнца только начали золотить горизонт, и город, который когда-то был моим домом, показался мне чужим и враждебным. Я смотрела на его высокие стены, на знакомые шпили дворца, на крыши домов, где когда-то жили люди, которых я лечила, и чувствовала странную, почти пугающую пустоту. Это место больше не манило меня. Оно не было моим домом. Моим домом был Шиммерит — тёмный, мрачный, проклятый, но такой родной, потому что в нём был он.

Я стояла у ворот, грязная, уставшая, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на высокие стены, за которыми спали ещё тысячи людей, не подозревающих, какая опасность нависла над ними. И я знала, что должна предупредить их. Не потому, что я была предательницей. А потому, что я была целительницей, и не умела иначе.

Но я не успела сделать и шага — стражи заметили меня сразу, окружили, грубо схватили за руки, и я не сопротивлялась, потому что знала, что это бесполезно. Меня привели к коменданту. Старый солдат с седыми усами долго вглядывался в моё лицо, а потом его глаза расширились от узнавания.

— Солери из рода Эйнар, — сказал он, изумлённо, без злорадства, с усталой, солдатской безысходностью. — Приговорённая к смерти. Я думал, ты сбежала навсегда.

— Мне нужно поговорить с принцем, — заявила я, стараясь говорить твёрдо и уверенно. — Это важно. Над королевством нависла угроза, и если он не отступит от своих планов, то…

— Да что ты, — перебил комендант, и его лицо стало жёстким. — Ты — преступница. А принц Кассиан теперь король. И он не принимает беглых убийц.

Меня бросили в темницу, такую же сырую, такую же холодную, как и в прошлый раз, но теперь, когда железная дверь захлопнулась за моей спиной, а ключ в замке повернулся, я не заплакала. Я стояла посреди камеры, прижимая руки к груди, и слушала, как моё сердце бьётся спокойно, и думала о том, что эта темница, этот запах плесени и сырости, этот холодный камень под ногами — всё это было частью моей старой жизни, которая теперь казалась мне чужой, как старый, давно забытый сон.

Я опустилась на солому, прижимая колени к груди, и смотрела на маленькое зарешечённое окно, за которым медленно светлело небо, и думала о Деймене. О том, как он проснётся, потянется ко мне, и не найдёт меня рядом. О том, как его карие глаза наполнятся сначала недоумением, а потом холодной, ледяной яростью, от которой стены Альрауна будут дрожать. О том, как он, наверное, ненавидит меня сейчас за то, что я сделала, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, как он доверился мне.

Но я не жалела. Я не могла жалеть, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, то стала бы соучастницей убийств, которые он собирался совершить, и тогда его душа, которую я лечила так долго, была бы потеряна навсегда. А я не могла этого допустить. Не после всего, что мы пережили.

Я попросила стражников передать королю, что хочу говорить с ним. Снова и снова. И они сначала отмахивались, не слушали, проходили мимо, и только когда один из них — молодой, с веснушками и робкой улыбкой, которую я заметила даже в полумраке, — остановился у моей решётки и спросил, зачем мне это нужно, я ответила:

— Чтобы спасти его. Чтобы спасти всех.

— Вы так говорите, будто у вас есть шанс, госпожа, — в его голосе прозвучала такая жалость, что у меня дрогнуло сердце. — Но король вас не примет. У него войны на уме. И он не прощает предателей.

— Я не предатель, — ответила я, без гнева, и обиды. — Я просто хочу помочь.

Он помолчал, а потом кивнул и исчез в темноте коридора, и я осталась ждать.

Я ждала долго. Слушала, как за окном шумит ветер, как где-то далеко кричат петухи, как в соседних камерах стонут узники, и думала о том, что эта темница, которая когда-то казалась мне концом света, теперь была просто остановкой на пути к чему-то большему. Я не знала, что ждёт меня впереди — смерть, свобода или вечное заточение, — но я знала, что Деймен придёт. Потому что он обещал. А он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух.