— Ты собираешься уничтожить их? — спросила я, тихо, боясь услышать ответ.

Он подошёл ближе, встал рядом, и я почувствовала жар его тела, такой сильный, такой знакомый, что мне захотелось закрыть глаза и прижаться к нему, забыв обо всём на свете.

— Они заслужили, — ответил он, с холодной, железной уверенностью, от которой у меня по коже побежал холод. — Они хотят уничтожить нас, Солери. Я не собираюсь ждать, пока они постучат в ворота. Я ударю первым. Так всегда поступают те, кто хочет выжить.

— Но там же не только виновные, — я повернулась к нему, глядя прямо в глаза. — Дети, женщины, простые люди, которым нет дела до дворцовых интриг. Они не заслужили смерти.

Он молчал, и я видела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые хочет сказать, но по каким-то причинам не говорит. Не хочет волновать меня, или боится напугать.

— Я не собираюсь убивать невинных, — сказал он наконец, тише, почти устало. — Я обещаю тебе — я пощажу детей и простых людей. Но те, кто предал нас, кто хотел твоей смерти, кто хочет уничтожить мой дом… они не уйдут от ответа. Они живут в моём мире, Солери. В мире, который хочет меня уничтожить. И если я не нанесу удар первым, они придут сюда. Они убьют Милу, Ярвена, братьев. Они убьют тебя. А я не могу этого допустить.

Я смотрела на Деймена и понимала, что он говорит правду — по крайней мере, ту правду, в которую верил сам. Но эта правда обжигала меня, как кислота. Я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, как они душат меня, но не могла заплакать, потому что если бы я позволила себе эту слабость, то признала бы, что он прав, а этого я не могла сделать.

Деймен сократил расстояние между нами так, что я почувствовала жар его тела даже через ткань платья, а его руки легли на мои плечи, отчаянно, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в темноте, если он ослабит хватку хотя бы на мгновение. В тот же миг воздух вокруг нас сгустился, и я заметила, как из углов комнаты поднимаются Мраки — бесформенные, молчаливые, они стелились по полу, собираясь в плотное кольцо, которое отрезало нас от всего мира, оставляя только его, меня и ту странную, пугающую тишину, которая всегда предшествовала его магии.

Я знала, что он контролирует свою силу, что Мраки не тронут меня, что это просто защита, просто напоминание о том, кто здесь хозяин. Но всё равно внутри меня разлился холод, что появляется, когда понимаешь: человек, которого ты любишь, способен на такое, что даже его собственная тьма слушается его беспрекословно.

— Не смотри на меня так, — попросил он севшим голосом. — Я не чудовище, Солери. Я просто не хочу больше терять то, что мне дорого.

Он наклонился и поцеловал меня, бережно, почти отчаянно, будто боялся, что это в последний раз. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе к его горячему телу. Я ощутила, как его сердце бьётся в такт с моим, сильно, почти болезненно.

— Останься со мной, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Прошу тебя.

Я смотрела в его карие глаза — красивые, глубокие, в которых всё ещё горел огонь, что сжигал его двести лет, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, — и понимала, что не могу отказать. Но и позволить ему уничтожить всё королевство не могу.

— Я не оставлю тебя, — ответила я, понимая, что не смогу этого сделать, даже под угрозой смерти. — Но я не могу позволить тебе убивать невинных.

— Маленькая моя, — сказал он и поцеловал меня в лоб. — Что мне с тобой делать?

— Не убивай тех, кто не виноват, — попросила я. — А остальных… остальных я оставлю тебе.

Он не ответил, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала, как его дыхание согревает мою макушку, и как его руки обнимают меня крепче, чем когда-либо.

Я знала, что он не остановится, что война неизбежна, и я понимала: смотреть на это со стороны я не смогу.

Но в этот момент, в его объятиях, я позволила себе забыть обо всём — о картах, о планах, о крови, которая скоро прольётся. Потому что он был прав. Он не хотел терять то, что ему дорого. И я не хотела терять его.

Но внутри меня уже зрело решение, о котором я не сказала ему ни слова. Я не могла позволить ему убивать невинных. Значит, я должна была предупредить их. Даже если это будет стоить мне свободы. Даже если это будет стоить мне жизни. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы сохранить невинных людей и его душу.

Мы вернулись в спальню, когда луна уже взошла на небосводе, и я сидела на краю кровати, всё ещё не в силах выбросить из головы карты, которые видела в библиотеке, но его руки снова нашли меня. Сначала коснулись плеч, потом скользнули ниже, по спине, по талии, прижимая меня к нему, и я почувствовала, как его дыхание становится глубже, как его пальцы впиваются в мою кожу.

— Не думай об этом, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, оставляя за собой влажный, горячий след. — Не думай ни о чём, кроме нас.

Он наклонил мою голову, открывая шею, и я ощутила, как его язык проводит по коже, как его зубы легко прикусывают, заставляя меня выгнуться, забыть, как дышать. Его руки спустились ниже, сорвали с меня платье — одним резким, властным движением, без привычной нежности, и я осталась обнажённой, открытой его жадному взгляду, но в этот раз я хотела, чтобы он смотрел, чтобы он видел, как моё тело отзывается на каждое его прикосновение.

— Ты знаешь правила, маленький свет, — его голос был таким низким, таким томным, что я замерла, не в силах пошевелиться. — Сегодня я не спрашиваю.

Он любил меня долго, без лишних слов, без обещаний, которые не мог сдержать, и я чувствовала, как его тело становится моим домом, как каждая его ласка выжигает из моей памяти карты, планы, войну, оставляя только нас двоих — его дыхание, его руки, его губы, которые не отпускали меня ни на мгновение. Я кричала, когда он входил в меня резко и глубоко, и он зажимал мне рот ладонью, шепча: «Тише, маленький свет, тише, — от этого шёпота у меня кружилась голова, — ты же не хочешь, чтобы весь замок знал, как я тебя люблю».

Я кончила первой, с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл в меня ещё глубже, чувствуя, как моё тело содрогается, как я вцепляюсь в него ногтями, оставляя следы на его спине, и он замер, давая мне время, а потом начал двигаться снова — медленно, тяжело, с той властной грацией, которая сводила меня с ума, и я чувствовала, как он заполняет меня всю. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и мы замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша.

А потом, когда его дыхание выровнялось и он провалился в глубокий, спокойный сон, который я подарила ему своей магией, я выскользнула из его объятий и долго смотрела на его лицо — расслабленное, красивое, беззащитное, — и думала о том, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, стал для меня всем. И именно поэтому я не могла позволить ему стать чудовищем снова.

— Прости, — прошептала я, уже на пороге. — Прости меня, Деймен. Но я должна попытаться. Я должна остановить тебя, даже если для этого придётся пожертвовать собой.

Я тихо оделась и выскользнула за дверь, оставив его одного в темноте, которая больше не была ему страшна.

Я ждала, пока его дыхание станет ровным и глубоким, пока он провалится в самый спокойный сон, который я подарила ему своей магией, и который теперь, после исцеления, приходил к нему всё легче и легче, без кошмаров, без боли, без той вековой, давящей усталости, которая раньше не отпускала его даже в темноте.

Я лежала рядом, чувствуя, как его рука тяжело лежит на моей талии, как его тепло просачивается сквозь одеяло и согревает меня, и внутри меня боролись два чувства — желание остаться, уткнуться носом в его грудь и забыть обо всём, и тот холодный, тянущий страх, который гнал меня вперёд, заставляя прислушиваться к каждому вздоху, к каждому движению его тела.

Я ждала целую вечность, или, может быть, всего час, но время тянулось так медленно, что я слышала, как песок сыплется в невидимых часах, отмеряя последние минуты моей свободы.