Она отрезала ещё один бутон, аккуратно положила его в корзину и посмотрела на меня, ожидая ответа.

— Понимаю, — кивнула я, хотя на самом деле не была до конца уверена. — А что вы с ними делаете?

— Розовую воду делаю, — Мила улыбнулась — впервые за всё время, и от этой улыбки её лицо стало красивым. — И варенье. Хозяин любит, хотя никогда не признаётся. Я кладу баночку на его стол, а на следующий день она пустая, и он говорит, что это Мраки сожрали.

Я невольно улыбнулась в ответ, представив Деймена, который тайком уплетает розовое варенье и сваливает вину на бестелесных стражей.

— А вы его не боитесь? — спросила я, сама не зная, зачем задаю этот вопрос.

— Кого? Хозяина? — Мила пожала плечами, и её лицо снова стало серьёзным. — Боюсь. Но не так, как боялась своих прошлых хозяев. Деймен… он другой. Он может быть жестоким, но он никогда не бьёт просто так. И он не даст в обиду того, кто живёт под его крышей. — она замолчала, покосилась на замок, на его чёрные башни, и добавила тише: — Здесь, по крайней мере, я знаю, чего ожидать. А там, снаружи… там хуже.

— Почему вы не уйдёте? — я задала вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я узнала, что в замке живут не только Мраки. — Если вы не рабыня, если вас не держат силой…

— А куда мне идти? — Мила посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце. — У меня нет дома, нет семьи, нет даже имени, которое не было бы проклято. Здесь у меня есть комната, есть работа, есть хоть какая-то защита. И розы, — она провела пальцем по бархатному лепестку, осторожно, чтобы не уколоться о шип. — Здесь я могу сажать цветы. А там меня убьют. Или хуже — сделают вещью.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что её боль была такой же огромной, как и моя, только другой — не от предательства, а от безысходности.

— Простите, — прошептала я наконец. — Я не хотела…

— Ничего, — Мила выпрямилась, поправила передник и снова улыбнулась — уже спокойнее, без той надрывной тоски. — Вы просто не знаете, но привыкнете. Все привыкают. Даже розы к этому мраку привыкли. Смотрите, какие красивые.

Она протянула мне один бутон, самый крупный, самый тёмный, почти чёрный, и я взяла его, чувствуя, как острые шипы царапают ладонь, но не решаясь выпустить цветок из рук.

— Спасибо, — выдохнула я.

Она улыбнулась, и в её улыбке было столько тепла, что я вдруг поняла — эти люди, изгнанники, беглецы, те, кому некуда идти, они не просто служат Деймену, они его семья. Странная, пугающая, но всё же семья.

Я хотела спросить Милу ещё — о розах, о замке, о самом Деймене, — но в этот момент за моей спиной раздался тяжёлый, хриплый кашель, и, обернувшись, я увидела Ярвена, который шёл по дорожке, опираясь на свою клюку, и его хромота сегодня казалась особенно заметной.

— Помоги-ка лучше с корзиной, — проворчал он, обращаясь к Миле, и та послушно поднялась с колен, отряхивая передник. — А ты, девонька, — он перевёл взгляд на меня, и его глаза цвета старого янтаря блеснули в сумраке, — не стой столбом. Иди сюда, поможешь старику дойти до скамейки.

Я подчинилась, потому что отказать ему было невозможно, в его ворчливом голосе чувствовалась такая же властность, как у Деймена, только совсем другая, более человеческая, более усталая.

Мы уселись на старую каменную скамью, увитую плющом, и я почувствовала, как холодный камень пробирается сквозь ткань платья, заставляя меня ёжиться. Ярвен достал из кармана тряпицу, вытер лицо и долго смотрел на замок — на его чёрные башни, на высокие стены, на узкие окна, которые напоминали бойницы.

— Знаешь, откуда здесь взялась эта твердыня? — спросил он наконец, не глядя на меня.

— Нет, — честно ответила я. — Но мне интересно.

— Деймен построил её сам, — в его голосе прозвучала непонятная гордость, которую я не ожидала услышать от человека, который так ворчливо относился к хозяину замка. — Магией и силой. После того, как его изгнали, он пришёл в это место и решил, что больше никогда не будет зависеть от чьей-то милости. Он хотел создать крепость, которая станет его домом, его тюрьмой, его убежищем — всё в одном.

Я замолчала, переваривая услышанное, и смотрела на чёрные стены, которые возвышались над садом, как стражи, несущие вечную вахту.

— Он не всегда был таким, — добавил Ярвен тише, а его голос дрогнул. — Я помню его молодым, каким он пришёл сюда впервые. Он был другим, живым, горячим, он умел смеяться, умел верить, умел любить. А потом… — старик махнул рукой, будто отгонял муху, — потом пришла боль, пришло одиночество, пришла ненависть, и она съела всё, что было в нём хорошего.

Он замолчал, и я не знала, что сказать.

— А вы? — спросила я наконец. — Почему вы остались? Он держит вас силой?

— Мраки не пускают, — усмехнулся Ярвен, с такой горечью, что у меня сжалось сердце. — Но это не главное. Мы все здесь изгои, девонька. Нам некуда идти, и здесь, по крайней мере, нас не убивают. Деймен приютил нас, дал кров, дал работу, дал защиту. Он не чудовище, — старик посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела, как в его взгляде мелькнуло что-то похожее на мольбу. — Он просто человек, который видел слишком много боли. И не умеет просить о помощи.

Старик отвернулся, уставился на розы, и я поняла, что больше ничего от него не добьюсь — по крайней мере, сегодня. Но внутри меня что-то перевернулось, и образ Деймена, который я носила в своей голове — жестокого, насмешливого, опасного, — вдруг дополнился новыми чертами, новыми оттенками, новыми вопросами, на которые у меня пока не было ответов.

Вечером, когда синеватый, призрачный свет свечей сменился темнотой, в которой угадывались только силуэты, Деймен пришёл, как всегда, без предупреждения, но в его походке не было той ленивой, расслабленной грации, которая обычно заставляла моё сердце биться чаще, а скорее чувствовалась какая-то странная, непривычная задумчивость, будто он о чём-то напряжённо размышлял.

Я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и смотрела на него, и вдруг заметила кое-что — рубцы на его скулах и шее, которые ещё вчера были такими яркими, такими страшными, сегодня побледнели, стали менее заметными, и чёрные вены, пульсировавшие под кожей, теперь вздувались не так сильно, не так часто, будто их хозяин наконец-то получил то, чего ждал двести лет.

— Вы выглядите лучше, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать, и я тут же прикусила язык, потому что не знала, как он отреагирует на мою заботу.

Деймен замер, и на мгновение мне показалось, что сейчас он разозлится, прикажет молчать и не лезть не в своё дело.

— Лучше? — переспросил он, с насмешливым удивлением. — Ты находишь? А я думал, что выгляжу так же отвратительно, как и всегда.

— Нет, — я покачала головой, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Рубцы побледнели. И вены не так заметны.

Он усмехнулся — не зло, а как-то смущённо, почти по-мальчишески.

— Твоя работа, мой маленький свет, — в его голосе впервые слышалась странная, почти растерянная благодарность. — Не расслабляйся, я ещё не до конца исцелился.

— А вы думаете, это возможно? — спросила я осторожно. — Полное исцеление?

— Не знаю, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталой, вековой безнадёжности, что у меня сжалось сердце. — Но твоё лечение — это единственное, что дало хоть какой-то результат за двести лет. Так что не вздумай умирать, или болеть, поняла?

Он сел рядом со мной на кровать, и я почувствовала тепло его тела, такое сильное, такое приятное, что мне захотелось прижаться к нему, спрятаться от всего мира в его объятиях. Я заметила, что он выглядит менее уставшим — тени под глазами стали светлее, взгляд не такой тяжёлый, и даже его дыхание, которое всегда было сбитым, хриплым, теперь казалось почти спокойным.

— Вы похоже восстанавливаетесь, — тихо сказала я.

— Возможно, — его карие глаза блеснули в полумраке. — Или это ты просто привыкла к моему лицу.

— Я не привыкла, — возразила я, твёрже, чем я ожидала. — Я просто вижу то, что есть. Вы становитесь здоровее. И это не может не радовать.