— Деймен, — выдохнула я, чувствуя, как внутри меня что-то натягивается, как пружина, готовая разорваться. — Деймен, я… я не могу…

— Можешь, — прорычал он, не поднимая головы, и его голос вибрировал где-то глубоко во мне, отдаваясь сладкой дрожью. — Кончи для меня, моя девочка. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь. Хочу знать, что это мои губы, мой язык, мои руки заставили тебя кричать.

Мир ярко и оглушительно взорвался. Моё тело выгнулось дугой, и я закричала, чувствуя, как волна наслаждения накрывает меня с головой, как тело содрогается в судорогах, как он продолжает ласкать меня языком, вылизывая каждую каплю моего сока.

— Вот так, — услышала я его голос сквозь пелену. — Умница, малышка. Как же давно я не слышал таких звуков.

Он поднялся надо мной, и я увидела его возбуждённое, влажное лицо, с блестящими от моей влаги губами и потемневшими, почти чёрными глазами, в которых горел ненасытный, дикий огонь.

— Спасибо за лечение, — прошептал он. В его голосе впервые прозвучало нечто большее, чем насмешка, будто он действительно был благодарен. — Ты даже не представляешь, насколько это эффективнее любых зелий, ритуалов и заклинаний.

Его лицо начало расплываться. Мягкая, как бархат, тьма подступила с краёв, и я почувствовала, как сознание покидает меня, как тело становится лёгким, почти невесомым, а его голос доносится уже издалека — нежный, почти ласковый, такой, каким я не слышала его никогда.

— Отдыхай, маленький свет, — донёсся до меня его шёпот. — Ты заслужила отдых. А завтра… завтра мы продолжим.

Он замолчал, и я услышала его тихий, грудной смех.

— Знаешь, я даже начинаю радоваться, что ты сбежала из своего королевства. Если бы не это, я бы так и мучился в одиночестве.

А потом, только темнота, в которой можно было спрятаться от всего — от страха, от стыда, от его карих глаз, которые видели меня насквозь. И от его губ, которые всё ещё шептали что-то, чего я уже не слышала.

Я проснулась рано утром, но рядом никого не было, и первое, что я почувствовала — непривычную, щемящую пустоту в груди, где ещё вчера лежала его рука.

Комната была залита синеватым, призрачным светом, и в этом свете я увидела, что Деймен ушёл, оставив после себя только сбитое одеяло и глубокую вмятину на подушке. Я помнила всё — его губы на своей шее, его руки на своих бёдрах, его язык, который делал со мной такое, о чём я не читала ни в одной книге, и от этих воспоминаний моё лицо залилось краской стыда, а где-то глубоко внутри, там, где я не хотела признаваться даже самой себе, проснулось тягучее, горячее чувство, которое заставляло моё сердце биться быстрее.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, а тело оказалось ватным и непослушным — слишком лёгким и слишком тяжёлым одновременно, как будто меня выжали, как лимон, и забыли наполнить заново. Я вспомнила, как отдавала ему свою силу, как магия текла из меня рекой, и поняла, что это была не метафора — я действительно опустела, и теперь мне предстояло наполняться заново, неизвестно сколько времени.

На тумбочке стоял поднос с едой — горячая похлёбка, густая и наваристая, свежий хлеб с хрустящей корочкой, кувшин с молоком и даже маленькая плошка с мёдом. Рядом с подносом лежала короткая записка, всего несколько слов, выведенных резким, небрежным почерком: «Ешь и восстанавливай силы».

Я прочитала эту записку трижды, и каждый раз моё сердце пропускало удар, потому что в этих грубых, приказных словах мне вдруг почудилась забота, такая же грубая и приказная, как сам Деймен, но всё же забота. Он мог бы просто молчать, мог бы оставить меня голодной, но он распорядился, чтобы меня накормили, и даже добавил мёд, которого я не просила.

Я отставила записку в сторону и принялась за еду, чувствуя, как тёплая похлёбка разливается по желудку, прогоняя слабость и головокружение, и думала о том, что этот необычный, жуткий человек, который вчера довёл меня до крика своими ласками, сегодня заботится обо мне, как о драгоценной вещи, которую нужно беречь и лелеять.

От этой мысли мне стало одновременно стыдно и почему-то приятно, и я не знала, что с этим делать.

Когда я закончила с завтраком и почувствовала, что силы понемногу возвращаются ко мне, Эли бесшумно вошла в комнату, неся на руках стопку одежды — тёплое шерстяное платье цвета воронова крыла, такие же плотные чулки, которые должны были защитить мои ноги от холода замка, и даже накидку из мягкого меха, который приятно холодил пальцы, когда я провела по нему рукой. Я с удивлением рассматривала эти вещи, потому что они были слишком хороши для пленницы, и всё же они лежали передо мной, пахнущие почему-то деревом и тонким ароматом парфюма, который был мне очень хорошо знаком — это был аромат Деймена.

Эли, заметив моё замешательство, взяла накидку и показала жестами — сначала на неё, потом на дверь, потом на солнце, которое редко заглядывало в этот замок, — что хозяин велел мне гулять каждый день, потому что свежий воздух полезен для восстановления и нечего сидеть взаперти, как в тюрьме. Я не знала, что поразило меня больше, то, что он вообще об этом подумал, или то, что он счёл нужным отдать такой приказ, но от этих заботливых, пусть и отданных через служанку, распоряжений, у меня потеплело внутри.

Я оделась, чувствуя, как шерсть приятно согревает тело, укуталась в меховую накидку и вышла за пределы комнаты, в которой провела последние дни, решив исследовать замок дальше. Я не знала, куда идти, но Эли повела меня за собой, вниз по узкой винтовой лестнице, через длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, за которыми серело хмурое небо Шиммерита, и наконец толкнула тяжёлую дубовую дверь, которая вела во внутренний двор.

Холодный ветер ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, но, когда открыла глаза, поняла, что стою в самом мрачном, самом запущенном и самом прекрасном саду, который я когда-либо видела. Высокие чёрные деревья тянулись к небу, их ветви переплетались, создавая причудливый кружевной свод; старые каменные статуи, увитые плющом, застыли в загадочных позах; дорожки, когда-то аккуратно выложенные камнем, теперь заросли мхом и сорной травой. Но в центре этого запустения цвели розы — крупные, бархатные, бордовые, почти чёрные в сумраке, и их тяжёлый, сладкий аромат смешивался с запахом сырой земли и увядшей листвы.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как камни хрустят под ногами, и думала о том, что этот сад похож на самого Деймена — мрачный, колючий, но если присмотреться, в нём можно найти красоту, которую он, кажется, давно забыл.

Я медленно пошла по заросшей дорожке, рассматривала сад, который окружал замок со всех сторон — мрачный, запущенный, но в то же время какой-то притягательный. Я с трудом различала, куда ступать, чтобы не споткнуться о выпирающие корни.

А в центре этого запустения, словно насмехаясь над общей картиной упадка, цвела клумба с красными розами. Они были прекрасны — их лепестки переливались в тусклом свете, как драгоценные камни. Но стоило мне протянуть руку, чтобы коснуться одного из цветов, как я заметила длинные, острые шипы. Они торчали из стеблей, как иглы дикобраза, готовые защищать свою красоту от любого, кто посмеет приблизиться.

— Не трогайте их, — раздался тихий голос откуда-то слева, и я обернулась.

Мила стояла на коленях у клумбы, держа в одной руке корзину, а в другой, маленькие садовые ножницы, и её пальцы были защищены толстыми кожаными перчатками, чтобы шипы не поранили кожу. Она смотрела на меня с той же настороженностью, что и в первый раз, но в её глазах уже не было страха, только тихая, покорная печаль.

— Это ваши розы? — спросила я, отступая на шаг и пряча руки под накидку.

— Мои, — ответила Мила, с гордостью в голосе, будто она говорила не о цветах, а о чём-то очень личном, что нельзя было доверить никому другому. — Я посадила их несколько лет назад, когда поняла, что останусь здесь навсегда. Хотелось хоть что-то красивое в этом мраке, понимаете?