В первую секунду я подумала, что передо мной чудовище. В чертах его лица ещё угадывалась былая красота, но тонкие шрамы от ожогов стягивали кожу на скулах и висках, оставляя после себя бледные рубцы, которые в синем свете канделябров казались почти серебряными. Чёрные вены пульсировали под кожей, особенно на шее и запястьях, и я невольно замечала, как они вздуваются при каждом его движении, словно под тонкой плотью бились живые, ядовитые змеи.

Он был красив той страшной, разрушенной красотой, которая возникает, когда стихия ломает то, что создано природой, но не может сломать до конца. Как статуя, которую обожгли в пожаре, но не смогли уничтожить — очертания остались, но они стали пугающими, почти неестественными. Я привыкла видеть ухоженную, приторную красоту при дворе, такую, от которой не ждёшь подвоха. Эта же красота была дикой, искалеченной, и она пугала меня сильнее, чем любые шрамы и уродства, которые я когда-либо видела на телах своих пациентов. Потому что те уродства были честными. Болезнь не пыталась притворяться, она просто калечила. А здесь, под этой маской разрушенного совершенства, чувствовалась сила, которую невозможно было контролировать.

Он смотрел на меня, как на случайно залетевшую в зал бабочку. Я видела, как его карие глаза скользнули по моему лицу, по грязной рубашке, по дрожащим рукам, с мимолётной оценкой: занять ли мне его время или проще меня просто убить. И от этого равнодушия становилось страшнее, чем от любой угрозы, потому что ненависть хотя бы означает, что тебя заметили.

— Кто ты? — его голос оказался низким и тихим, но при этом разносился по всему залу, отражаясь от стен и возвращаясь эхом.

Я попыталась встать, но ноги не слушались, они онемели от долгого лежания на холодном камне, и я просто не чувствовала их. Пришлось говорить, стоя на коленях, и я ненавидела себя за эту позу, потому что она делала меня такой уязвимой, такой маленькой, такой беспомощной перед этим человеком, который возвышался на троне, как тёмный бог.

— Солери из рода Эйнар, — я старалась, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Королевский целитель. Меня обвинили в убийстве, которого я не совершала и приговорили к казни, я бежала из темницы и забрела в этот лес. Пожалуйста… я не знаю, кто вы, но я не хочу умирать.

Он усмехнулся с какой-то горькой насмешкой над самим собой, будто мои слова показались ему одновременно смешными и до боли знакомыми, и вдруг, прежде чем я успела моргнуть, он оказался рядом со мной.

Просто в один миг, он уже стоял в двух шагах от меня, нависая, как скала. Я даже не представляла, что человек может двигаться так бесшумно и так быстро — это было неестественно, пугающе, и я невольно отшатнулась, рухнув на пятую точку и упёршись спиной в холодный камень пола, потому что отступать дальше было некуда.

— Целительница, значит, — протянул он, и его карие глаза, вновь скользнули по моему лицу, по спутанным светлым волосам, по грязной ночной рубашке, которая почти ничего не скрывала, и я почувствовала, как по коже бегут мурашки, от его тяжёлого, почти физически ощутимого взгляда. — Как давно я не видел столь прекрасных женщин. Особенно тех, кто падает к моим ногам.

Он произнёс это с ленивой усмешкой, но без восхищения, или нежности. Скорее с холодным, собственническим любопытством, будто он рассматривал дорогую вещь, которая случайно оказалась в его владениях.

Я хотела спросить, но не успела, он протянул руку и дотронулся до моего подбородка, заставив поднять голову. Его пальцы были горячими, неестественно горячими, почти обжигающими, и я вздрогнула, потому что не ожидала такого тепла от существа, которое выглядело таким холодным и мрачным.

— Ты дрожишь, — заметил он, а его большой палец скользнул по моей щеке, оставляя за собой огненный след. — Боишься?

— Да, — выдохнула я, не видя смысла лгать. — Вы выглядите… пугающе, и опасно.

— Пугающе, — повторил он, растягивая слово, словно пробуя его на вкус, а в его низком голосе проскользнуло что-то похожее на удовольствие. — Обычно говорят «чудовище», или «монстр». Иногда — «проклятая тварь». Но ты, — его карие глаза скользнули по моим губам, задержались на шее, — выбрала самое мягкое слово, забавно.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала, как гулко бьётся моё сердце.

— Пугающе, — снова произнёс он, уже тише. — Знаешь, это, пожалуй, лучшее, что мне говорили за последние двести лет.

Он убрал руку, и я почувствовала странную пустоту на том месте, где только что было его прикосновение. Он отошёл на шаг, но не вернулся на трон, а застыл передо мной, скрестив руки на груди.

— Если ты целительница, — его голос вдруг стал ниже, почти мурлыкающим, — то исцели меня.

Я моргнула, не понимая, о чём он говорит. Он выглядел здоровым, если не считать жутковатой красоты и странного свечения на венах, — но что-то в его тоне подсказывало мне, что он не шутит.

— Вы больны? — осторожно поинтересовалась я.

Вместо ответа он резко и неожиданно схватил меня за руку, рывком поднял на ноги и прижал мою ладонь к своей груди, поверх тёмной ткани. Я почувствовала, как под пальцами бьётся его сердце, слишком быстро, слишком сильно, словно внутри него горел огонь, который невозможно потушить. А ещё я почувствовала жар, но не тот, что бывает при лихорадке, а какой-то другой, глубокий, пульсирующий в такт его дыханию.

— Чувствуешь? — его лицо оказалось так близко, что я увидела каждую чёрную прядку, упавшую на лоб, каждую искру в его карих глазах. Он помолчал, глядя прямо мне в глаза, и тихо добавил: — Это проклятие, мой маленький свет. Оно живёт во мне уже двести лет.

Я хотела отшатнуться, но он держал крепко, и в этот момент синее пламя в одном из канделябров вдруг вспыхнуло ярче, осветив его лицо с той стороны, которой я раньше не видела. И я замерла, потому что увидела шрам. Глубокий, страшный ожог, который начинался у виска, спускался по щеке и терялся где-то за воротником чёрной туники. Кожа там была стянутой, блестящей, кое-где тёмно-бордовой, кое-где почти чёрной.

Он заметил мой взгляд, и его губы изогнулись в кривой, почти злой усмешке.

— Нравится? — спросил он тихо. — Это плата за спасение вашего королевства. Красивая, правда?

Его пальцы сжимали моё запястье так, что я не могла пошевелиться. Его взгляд скользнул по моему лицу, по губам, по шее, и я почувствовала, как внутри меня разливается странное, незнакомое тепло, от которого перехватывает дыхание и немеют кончики пальцев.

— Эйнар, — вдруг сказал он, и его голос дрогнул, впервые за весь разговор. — Ты сказала, что ты из рода Эйнар?

— Да, — прошептала я, не понимая, почему это так важно.

Он отпустил мою руку и отступил на шаг, и я заметила, как его карие глаза потемнели, будто внутри него что-то щёлкнуло, какая-то невидимая пружина.

— Двести лет назад, — медленно проговорил он, и в его голосе зазвучала ленивая, почти сладкая усмешка, — один целитель из вашего рода пришёл в этот лес вместе со мной. Он вызвался добровольцем. Сказал: «Если моя жизнь может спасти других, я отдаю её, без сожалений». — Он сделал паузу, и его карие глаза потемнели. — Какая злая ирония. Если бы не его благородство, я не стоял бы сейчас перед тобой, искалеченный этим проклятием. Если бы не ваш род, я мог бы жить обычной жизнью, состариться и умереть, — если бы Мор не забрал меня раньше. А теперь… — его взгляд впился в моё лицо, и в нём читалась уже не усталость, а чистая, холодная ненависть, — теперь его потомок падает к моим ногам. Словно судьба надо мной издевается.

Он замолчал, и в наступившей тишине я услышала только своё дыхание и биение сердца — слишком громкое, слишком быстрое. Тёмный маг — а это без сомнения был он, — отвернулся, откинул полы своего чёрного плаща и принялся ходить по залу, медленной, тяжёлой поступью, как зверь в клетке, и каждый его шаг гулким эхом отдавался от каменных стен.

А я осталась стоять на холодном полу, и только сейчас, когда напряжение первой встречи чуть отпустило, я почувствовала, как сильно замёрзла. Моя ночная рубашка давно промокла и прилипла к телу, босые ноги онемели, и я не чувствовала их. Горло саднило от жажды, в животе урчало от голода, а веки тяжелели с каждой секундой. Я не спала, наверное, уже больше суток, сначала в темнице, потом в лесу, и теперь здесь, в этом проклятом замке.