Она сделала жест — сначала показала на лохань, потом на мои босые ноги, потом прижала ладонь к груди и слегка поклонилась, как бы говоря: «Я принесла тебе это, позволь помочь».

— Ты… ты не можешь говорить? — догадалась я, и сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на стыд, будто она извинялась за то, что не может ответить мне. Затем она открыла рот, и я увидела. Внутри, на месте языка, был только тёмный обрубок, грубо заживший, с рубцами, которые давно превратились в бледную, блестящую ткань. Кто-то вырезал его очень давно, но шрам не стал от этого менее страшным.

У меня перехватило дыхание, и я на секунду закрыла глаза, потому что смотреть на это было невыносимо. Я лечила людей, я видела разные раны, но такое… такое я видела впервые.

— Кто… — мой голос сорвался, и я сглотнула, чтобы продолжить. — Кто это сделал с тобой? Хозяин замка?

Она покачала головой, и её лицо стало ещё бледнее. Потом приложила палец к губам — знак молчания, который не требовал перевода, — и жестом показала, чтобы я садилась.

Я опустилась на край кровати, и девушка опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мою ногу в свои руки. Я поморщилась, когда её пальцы коснулись израненной ступни, но она двигалась так бережно, будто боялась причинить лишнюю боль. Она опустила мои ноги в тёплую воду с травами, и я почувствовала, как усталость понемногу отпускает мышцы, как расслабляются сухожилия, как тепло поднимается всё выше, прогоняя ледяной озноб.

Она промывала ссадины, заживляла их травами, перевязывала чистыми тряпицами, и я смотрела на её сосредоточенное лицо и думала о том, сколько боли она, наверное, видела за свою жизнь, если научилась так ловко заботиться о других.

Когда она закончила, я прошептала:

— Спасибо тебе.

Служанка подняла взгляд и мягко улыбнулась, с таким теплом, что у меня защипало в глазах.

Она поднялась с колен, жестом показала на еду — «ешь, тебе нужно восстановить силы» — и быстро вышла, притворив за собой дверь. Я слышала, как снаружи задвинули засов, но теперь этот звук не показался мне таким страшным.

Я осталась одна.

Еда на подносе была простой, но пахло всё так аппетитно, что у меня заурчало в животе. Я съела всё, даже не чувствуя вкуса, потому что голод оказался сильнее отвращения, сильнее страха, сильнее всего на свете. Я пила воду большими глотками и чувствовала, как ко мне понемногу возвращаются силы.

Когда я насытилась, то осмелела настолько, чтобы исследовать комнату. Но ничего интересного я не нашла, только гобелены на стенах, массивную кровать, дубовый стол и табурет. Дверь была заперта, я проверила. Окно оказалось узким, с толстыми прутьями решётки — даже ребёнок не пролез бы, не то что взрослая девушка.

Я подошла к двери и прижалась ухом к холодному дереву, стараясь дышать как можно тише.

Тишина.

Я постучала, сначала осторожно, потом громче. Никто не ответил.

Тогда я набрала в грудь воздуха и крикнула, вкладывая в голос всю ту злость, которая копилась во мне с той минуты, как стражники ворвались в мою комнату:

— Эй! Есть тут кто-нибудь?!

Тишина, только моё дыхание и стук сердца.

Я заколотила кулаками в дерево, не чувствуя боли, потому что обида оказалась сильнее.

— Откройте! Я не преступница! Вы не имеете права держать меня здесь!

С той стороны послышался шорох, кто-то стоял за дверью, я была в этом уверена, а потом снова стало тихо. Меня игнорировали.

Я отошла от двери, села на край кровати и снова заплакала, тихими, злыми слезами, которые душили меня, но не приносили облегчения. Я не хотела здесь оставаться. Я хотела домой. К Мире, которая каждое утро заплетала мне косы, к моим травам, к моей лечебнице, где я чувствовала себя нужной.

Но дома меня ждала казнь.

Я уткнулась лицом в подушку и прорыдала, наверное, ещё час, всхлипывая, закусывая губу, чтобы не закричать от бессилия. А когда слёзы кончились, я почувствовала странное, почти пугающее спокойствие. Словно внутри меня что-то сломалось, но на месте сломанного выросло что-то новое — жёсткое, колючее, но живучее.

Отчаяние прошло. Осталась только злость. Холодная, тихая, как пламя свечи, которая горит ровно, но может сжечь дотла, если поднести слишком близко.

«Я не умру здесь, — сказала я себе, глядя в потолок, на котором плясали тени от свечи. — Я не умру вообще. Я выберусь, и докажу, что не убивала. Докажу им всем».

Это была глупая, наивная мысль, особенно здесь, в этом проклятом лесу, в замке древнего мага, который называл меня «маленьким светом» и обещал, что я заплачу за свою жизнь. Но она помогла мне уснуть.

Я свернулась калачиком на огромной кровати, укрылась одеялом с головой и провалилась в темноту, где не было ни стражников, ни принца, ни его карих глаз.

И мне приснилось впервые за много дней что-то хорошее.

Солнце, луг, и жизнь, в которой не было страха.

Я не знаю, сколько проспала — час, два или всю ночь, — но проснулась от того, что кто-то гладил мои волосы.

Сначала я подумала, что мне снится тёплый, нежный сон, в котором мама гладит меня по голове, хотя мама умерла, когда я была совсем маленькой. Но прикосновение было слишком реальным, слишком ощутимым. Чьи-то пальцы медленно перебирали мои спутанные пряди, от корней до самых кончиков, и от этого по моей спине бежали мурашки, а дыхание перехватывало.

Я резко открыла глаза.

Тёмный маг сидел на краю кровати.

Я не слышала, как он вошёл, не ощущала его приближения, он просто оказался здесь, рядом, и его карие глаза смотрели на меня с ленивым, почти скучающим любопытством. Длинные чёрные волосы падали на плечи, в синеватом свете утра они казались почти синими. На нём была та же чёрная туника, что и вчера, только без плаща, и рукава были закатаны до локтей, открывая предплечья с пульсирующими чёрными венами.

Я замерла, не смея пошевелиться. Его пальцы всё ещё лежали на моих волосах, и я чувствовала их тяжесть, их тепло, их чужеродность.

— Ты спишь слишком крепко для пленницы, — промолвил он тихо. — Я вошёл, сел рядом, а ты даже не проснулась. Совсем не боишься?

— Боюсь, — мой голос прозвучал хрипло после сна. — Просто я очень устала.

Он усмехнулся и убрал руку, а я почувствовала странную пустоту на том месте, где только что были его пальцы.

— Вставай, маленький свет, — насмешливо приказал он, поднимаясь с кровати, и я увидела его в полный рост — высокий, широкоплечий, жилистый, он возвышался надо мной, как скала, и от него исходил запах древней магии и чего-то горького, пряного, чужого.

Я не шевельнулась. Во мне вдруг проснулось глупое упрямство, которое всегда раздражало мою мать. Я не знала, откуда оно взялось, но я не могла просто подчиниться, не могла встать по первому приказу, как дрессированная собачка.

— Кто вы такой? — спросила я, глядя ему прямо в глаза, хотя сердце колотилось от страха. — Где я? Почему вы держите меня взаперти?

Он склонил голову к плечу, пристально рассматривая меня, как диковинную букашку, которая вдруг проявила характер. Его карие глаза скользнули по моему лицу, по спутанным волосам, по тонкой ткани ночной рубашки, которая сбилась во сне и оголяла плечо, и я почувствовала, как щёки заливает румянец.

— Ты в моём замке, — его голос стал ниже, почти мурлыкающим, — я здесь хозяин, а ты — моя пленница. Этого достаточно.

— Недостаточно, — я сжала край одеяла побелевшими пальцами, потому что больше нечем было прикрыться. — Я целительница, а не преступница. У меня нет врагов. Я никому не причинила зла. Почему вы не хотите меня отпустить?

— Отпустить? Куда? В Элдору, где тебя ждёт казнь? В лес, где тебя сожрут твари Шиммерита? — он стоял в шаге от меня, наклонился ближе, и я почувствовала его горячее, почти обжигающее дыхание на своём лице. — Ты никуда не пойдёшь, мой маленький свет, — прошептал он, и в его голосе зазвучала та странная, пугающая нежность, от которой у меня перехватывало дыхание. — Ты останешься здесь.