Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло, то ли умиление, то ли облегчение, то ли ещё что-то, чему я не решалась дать имя, потому что боялась ошибиться.

— Упрямая девочка, — он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки крепко и надёжно обнимают меня, будто он хотел срастись со мной, стать одним целым, чтобы никто и никогда не смог нас разлучить. — Так и быть. Но в следующий раз, когда кто-то поцарапает палец, ты сначала подумаешь, стоит ли оно того, тратить силы, которые нужны мне. Ясно?

— Ясно, — прошептала я в его грудь, и он поцеловал меня в макушку.

Я вдруг заметила, что его ожоги — те, что были на шее и скулах, — почти исчезли, став едва заметными, бледными полосками на его коже, похожими на следы от старых шрамов, которые уже не болят, а только напоминают о том, что когда-то было. Чёрные вены, которые раньше пульсировали так сильно, что я видела их даже в полумраке, почти перестали двигаться, затихли, будто звери, которые наконец-то нашли покой после долгой, изнурительной охоты.

— Вы исцеляетесь, — прошептала я изумлённо, и он кивнул, в его глазах я увидела нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание — надежду, которую он так долго прятал, что она казалась почти забытой, но теперь, под моим взглядом, она оживала, робко и неуверенно.

— Благодаря тебе, — его голос дрогнул, и я услышала в нём то, чего не слышала никогда — благодарность, такую огромную, что она не помещалась в словах и выплёскивалась наружу только этим тихим, сдавленным звуком. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

— Я догадываюсь, — я провела пальцами по его щеке, по тому месту, где был страшный ожог, который теперь превратился в тонкую, почти незаметную линию, похожую на паутинку, которая вот-вот исчезнет. — И я рада, что могу помочь.

— Ты слишком светлая для этого мира, — я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится спокойным, и поняла, что он успокаивается рядом со мной, как я рядом с ним. — Твой свет — как свеча на ветру. Один сильный порыв — и погаснет.

Он замолчал, и его губы коснулись моего виска, почти невесомо, как будто он боялся причинить мне боль даже таким нежным прикосновением.

— Но ты забываешь, маленький свет, — его голос стал мурлыкающим, хриплым, — что у тебя есть я. А моя тьма — она всё сотрёт в пыль, если кто-то посмеет тронуть то, что принадлежит мне. Она сожрёт любого, кто попытается тебя обидеть, и даже не подавится.

Он отстранился, заглянул мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, от чего у меня всё замерло в груди — твёрдое, как сталь, и горячее, как огонь, уверенность, желание защитить, и то странное, почти благоговейное чувство, которое я не умела называть, но которое чувствовала каждой клеткой своего тела.

— Так что доверь мне весь этот мир, Солери, — его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась такая сила, что мне показалось — стены замка дрогнули, услышав его слова. — Доверь мне всех, кто посмеет встать на твоём пути. А я… я сохраню тебя. Даже если для этого придётся спалить дотла всё, что попытается тебя уничтожить. Я сделаю всё, чтобы этот мир не сломал тебя.

Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза, чувствуя, как его тьма, такая пугающая ещё недавно, от которой я просыпалась по ночам в холодном поту, окутывает меня, как покрывало, тёплое и надёжное, защищая от всего мира, от всех его ужасов, от той боли, которую он пережил и которую не хотел, чтобы я когда-нибудь узнала.

Я хотела сказать ему что-нибудь еще, пообщаться с ним, сказать, что я не боюсь, потому что он рядом, но не смогла вымолвить ни слова, потому что его дыхание было таким ровным, а его руки такими надёжными, что я почувствовала, как мягкий, тёплый сон накрывает меня, как вода, затягивая в свои глубины, и я не сопротивлялась, потому что знала — он поймает меня, если я упаду.

А наутро я снова проснулась, чувствуя слабость во всём теле, но вместе с ней — странное, почти пугающее удовлетворение, от которого у меня сжималось сердце и разливалось тепло где-то в груди. Я была нужна. Не только Деймену, не только его исцелению, но и этим людям, изгнанникам и беглецам, которые стали моей семьёй — тем, у кого не было никого, кроме этого замка, кроме этого мрачного, проклятого леса, кроме друг друга. Я знала, что буду делать это снова и снова, даже если это будет стоить мне сил, даже если каждый раз будет отнимать частичку меня, которую я уже не смогу вернуть. Потому что я целительница. Потому что я не умела иначе. Потому что если не я, то кто?

Я не помнила, когда в последний раз подолгу лежала в постели без сил, и это чувство собственной беспомощности оказалось самым тяжёлым испытанием за всё время, проведённое в замке — даже тяжелее, чем первые дни плена, чем страх перед Дейменом, чем его ярость, которая сотрясала стены Альрауна.

Деймен запретил мне вставать, сказав коротко и жёстко: «Пока не восстановишься, не высовывай носа из комнаты», — и в его голосе не было ни намёка на возможность спора, только холодная, железная уверенность человека, который не привык повторять дважды.

Эли приходила несколько раз на дню, принося то горячий отвар из трав, который пах лесом и чем-то горьким, напоминающим полынь, то крепкий мясной бульон, от которого по телу разливалось тепло, заставляя меня чувствовать себя почти живой. Она ухаживала за мной молча, как всегда, но в её глазах я видела беспокойство, смешанное с благодарностью, и я догадывалась, что Деймен, наверное, пригрозил ей чем-то страшным, если я не поправлюсь, но спрашивать не решалась, боясь узнать правду.

На третий день, когда я лежала, глядя в потолок и считая трещины в камне, чтобы хоть чем-то занять мысли, дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Мила, с охапкой бордовых, почти чёрных роз, которые пахли так сладко и так горько одновременно, что у меня закружилась голова, хотя я даже не пошевелилась.

— Это вам, госпожа, — сказала она, ставя цветы в глиняный кувшин на тумбочку, и её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы по холодным коридорам замка. — Чтобы вы не грустили, пока хозяин вас лечить будет. Я знаю, вы любите розы, я обратила внимание ещё в тот раз, в саду.

Я смотрела на тёмные, бархатные лепестки, на острые шипы, которые Мила, видно, обрезала, потому что стебли были гладкими и чистыми, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок — от той странной, почти забытой благодарности.

— Спасибо, Мила, — прошептала я, и она кивнула, улыбнувшись, и вышла так же тихо, как и вошла, оставив меня наедине с розами и своими мыслями.

Лукас и Томас приходили следом — видно, братья договорились навещать меня по очереди, потому что сначала появился Томас, держа в руках тарелку с горячими, только что испечёнными булочками, от которых шёл пар и пахло сливочным маслом и мёдом, а через час, когда я только успела задремать, в комнату просунулась вихрастая голова Лукаса с огромным куском пирога, который был так щедро полит ягодным сиропом, что сладкие капли падали на пол, оставляя тёмные, липкие следы на каменных плитах.

— Вы ешьте, госпожа, ешьте, — говорил Лукас, ставя пирог рядом с булочками, и в его глазах была такая искренняя, мальчишеская забота, что я не могла отказать, хотя сил не было даже на то, чтобы жевать. — Мы с Томасом сами пекли, по бабушкиному рецепту. Тётушка Мила помогала, конечно, но тесто мы сами месили.

Я улыбнулась, глядя на его перепачканное мукой лицо, и кивнула, не в силах сказать ни слова, а он просиял и убежал, громко топая по коридору, и я подумала, что даже в самом пышном дворце, среди золота и драгоценностей, у меня не было такого тепла, как здесь — среди этих странных, израненных жизнью людей, которые заботились обо мне так, будто я была их родной.

Вечером пришёл Ярвен, опираясь на свою клюку, и я услышала его ворчливый голос ещё до того, как дверь открылась: он ругал кого-то на кухне за то, что положили слишком мало соли в суп, и требовал, чтобы Мила в следующий раз не скупилась. Увидев меня, он на мгновение смягчился, и опустился на табурет у моей кровати, шумно вздыхая и разминая больную ногу, которая, видно, болела особенно сильно в сырую погоду.