Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что боялась даже думать о том, что Деймен может меня потерять — эта мысль казалась мне такой чудовищной, такой неправильной, что я отгоняла её каждый раз, когда она подкрадывалась к моему сознанию.

Мила снова хлопотала у плиты, переставляя тяжёлые котлы с кипящим варевом, и я заметила, как она устало потёрла поясницу — видно, день выдался долгим, а сил у неё было не больше, чем у меня, — и как она, вздохнув, потянулась за солонкой на верхнюю полку, привстав на цыпочки. Её локоть задел край кастрюли, которая стояла на самом краю плиты, кастрюля качнулась, завалилась на бок и с таким оглушительным грохотом опрокинулась, что я вздрогнула, а кипяток разлился по её руке, обдавая кожу, и воздух наполнился резким, тошнотворным запахом ошпаренной плоти.

Мила закричала, от обжигающей боли, такой сильной, что у неё подкосились ноги, и она схватилась за столешницу здоровой рукой, чтобы не упасть. Я подбежала к ней и, взяв её за запястье, осторожно отвела руку, чтобы посмотреть на ожог, и у меня перехватило дыхание — на её коже уже вздувались прозрачные, наполненные жидкостью волдыри, кожа вокруг них покраснела, а местами побелела, обнажая глубокие, опасные слои, и я поняла, что ожог серьёзный, такой, который без лечения будет болеть ещё долго, а потом оставит страшный шрам, если вообще заживёт сам.

— Садитесь, быстро, — я усадила Милу на табурет, сама опустилась перед ней на колени и, взяв её руку в свои, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что моей магии осталось так мало, что даже такое небольшое исцеление может стоить мне последних сил. Я сосредоточилась, чувствуя, как моя ослабшая, истончённая магия течёт сквозь пальцы — медленно, тяжело, будто пробивается сквозь завалы камней, — успокаивая боль, заживляя кожу, снимая воспаление, и Мила смотрела на меня с таким изумлением, с такой благоговейной благодарностью, что мне стало неловко, когда я убрала руку, и на месте страшного, пузырящегося ожога осталась только розовая, нежная полоска, как у младенца.

— Спасибо, госпожа, — прошептала Мила, а в её глазах стояли слёзы, от облегчения. — Вы и правда целительница.

— Это моя работа, — ответила я, чувствуя, как слабость снова накатывает, как мир перед глазами начинает покачиваться, и поняла, что даже такое небольшое исцеление отнимает у меня силы, которых у меня и так почти не осталось, и что ещё немного — и я упаду в обморок, как в первые дни, когда только переступила порог этого замка.

Позже, когда я вышла во внутренний двор, чтобы подышать свежим воздухом, потому что на кухне стало душно, и я боялась, что упаду лишусь чувств на глазах у Милы, я увидела Лукаса — одного из братьев-сирот, которые помогали на конюшне, — он сидел на скамейке, бледный и испуганный, прижимая к груди распухшую, посиневшую ногу, и его лицо было мокрым от слёз, хотя он старательно вытирал их рукавом, чтобы никто не заметил.

Подбежал Томас, и начал суетиться рядом, не зная, как помочь, и только повторял: «Я сейчас, я сейчас, я найду кого-нибудь», — но никуда не уходил, потому что боялся оставить брата одного.

— Лошадь лягнула, — выдохнул Лукас, когда я подошла. Его голос дрожал от боли, которую он пытался скрыть. — Я не хотел, она испугалась, я просто подошёл слишком близко, она испугалась и…

— Помолчи, — я опустилась на колени рядом с ним, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, взяла его ногу в руки и, прикрыв глаза, сосредоточилась, чувствуя, как кость сместилась — перелом, не сложный, для меня, но такой болезненный для юноши. Я направила магию, ощущая, как кости медленно, с хрустом встают на место, как спадает опухоль, как уходит краснота, и Лукас выдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды, где задыхался.

— Спасибо, госпожа, — прошептал он, и я улыбнулась, чувствуя, как в глазах темнеет от усталости, как мир сужается до маленького пятнышка света в конце длинного, тёмного туннеля, и поняла, что ещё немного — и я упаду прямо здесь, на холодной земле внутреннего двора, и уже, пожалуй, не встану.

— Вы бы полегче, госпожа, — пробормотал Томас, подхватывая меня под локоть, когда я попыталась встать, потому что ноги отказывались держать меня. — Вы сама на себя не похожи. Вы бледнее, чем снег зимой.

Я кивнула, не имея сил спорить, и, опираясь на его руку, побрела обратно в замок, чувствуя, как каждый шаг даётся мне с трудом, как воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох, и как где-то глубоко внутри, там, где прячется моя магия, становится всё тише и тише, будто источник, который питал меня всю жизнь, начал иссякать, и скоро от него останется только сухое, безжизненное русло.

Вечером, когда я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как голова всё ещё слегка кружится, а в висках пульсирует тупая, изнуряющая боль, которая стала моей постоянной спутницей за последние дни, — в комнату без стука вошёл Деймен, и я сразу заметила в его походке что-то новое, чего не видела раньше. Он двигался легче, свободнее, будто с его плеч сняли тяжёлую, вековую ношу, и его плечи, которые всегда были так напряжены, что казалось, он готовится к удару, сейчас выглядели почти расслабленными, и от этого он казался моложе, живее, чем в день нашей первой встречи, когда я, дрожа от страха, смотрела на него снизу вверх, не зная, убьёт он меня или пощадит.

— Ты сегодня много исцеляла, — пробормотал он, в его голосе я услышала ворчливое недовольство, как у человека, который боится за то, что ему дорого, и не умеет говорить об этом иначе. — Лечила Милу, Лукаса. Зачем?

— Они нуждались в помощи, — ответила я, не понимая, зачем он спрашивает о том, что очевидно, и чувствуя, как внутри меня просыпается глупое упрямство. — Я не могла отказать.

— Могла, — он сел рядом, и я почувствовала, как его тёплая рука, легла на моё запястье, сжимая его как-то собственнически, как напоминание о том, кому я принадлежу, чья я целительница, чьё сердце теперь бьётся в такт с его сердцем. — Но ты, кажется, забыла, маленький свет, что ты не общее лекарство для всего замка. Ты — моя целительница. Только моя. И ты слишком слаба, чтобы разбрасываться силами налево и направо, рискуя упасть в обморок после каждого чиха.

— Они тоже люди, — возразила я, и он криво усмехнулся, той усмешкой, в которой смешалась горечь и ирония, и от которых у меня всегда сжималось сердце, потому что я видела, как он прячет за ними свою боль.

— Люди, которым плевать на тебя, — его голос стал ниже, чуть мягче, но в нём всё равно чувствовалась сталь. — Ты думаешь, они помогут тебе, когда ты упадёшь в обморок, потому что отдала им последние силы? Или, когда я решу, что ты слишком слаба, чтобы жить дальше, они встанут на твою защиту?

— Вы не сделаете этого, — возразила я, и он замер, удивлённый моим тоном — спокойным, не дрожащим, как раньше.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я вас знаю, — ответила я, глядя ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни страха, ни вызова, лишь спокойная убеждённость, которая росла во мне с каждым днём, проведённым рядом с тёмным магом, с каждым его прикосновением, с каждым словом, которое он говорил мне, пряча за насмешкой свою странную, почти пугающую нежность.

Деймен замолчал, и я почувствовала, как его пальцы сжались на моём запястье, отчаянно, будто он боялся отпустить, будто думал, что стоит ему разжать пальцы, и я исчезну, растворюсь в темноте, как все, кто был до меня, и он останется один со своей болью и проклятием, которое, кажется, наконец-то начало отступать.

— Твоя доброта погубит тебя, Солери, — пробормотал он, без угрозы, с усталой, вековой безнадёжностью человека, который слишком много раз видел, как доброта пожирает тех, кто не умеет отказывать.

— Тогда вы меня спасёте, — в моём голосе слышалась наивность, но я не шутила — я правда верила в это, верила, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира, даже от меня самой.