— Ну что, девонька, — сказал он, глядя на меня своими мудрыми, выцветшими глазами, — совсем плоха? Хозяин говорит, ты себя не жалеешь. Всех лечишь, а на себя сил не остаётся.

— Я лечила тех, кто нуждался, — ответила я, и он покачал головой, борода его тряслась, а глаза смеялись, как-то по-отечески, тепло.

— Дура ты, вот кто, — сказал он беззлобно. — Но с добрым сердцем. Таких, как ты, мало. И хозяин наш, — он замолчал, словно взвешивая слова, — он тоже это понял. Давно уже. Просто сказать не умеет.

Он помолчал, прикрыл глаза, и я уже думала, что он задремал, но он вдруг заговорил, глухо, нехотя, будто выдавливал из себя каждое слово, но остановиться уже не мог.

— Я знаю его много лет, Солери. Он не всегда был таким, как теперь. Я помню его молодым, когда он только пришёл в этот лес, злой и больной, готовый убить любого, кто приблизится. А потом… потом он построил замок, приютил нас, дал кров и защиту. И мы все ему благодарны. Даже если он не просит благодарности и делает вид, что мы ему безразличны.

Я слушала, боясь пошевелиться, боясь спугнуть его откровенность, и думала о том, что этот старый, ворчливый камердинер, который когда-то казался мне просто частью мрачного декора замка, знает Деймена лучше, чем я, и что в его словах — вся правда о человеке, которого я боялась и которого, кажется, начинала любить.

— Он был красивым, знаешь, — продолжал Ярвен, не открывая глаз. — До проклятия. Молодым, сильным, с глазами в которых горел огонь жизни. А потом… — он вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня сжалось сердце, — потом его красота ушла, остались только ожоги и шрамы. Но ты, — он открыл глаза и посмотрел на меня, а в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду, — ты возвращаешь его к жизни, девонька. Он снова исцеляется. И это чудо.

Он замолчал, а я не знала, что сказать, и только тихие слёзы, текли по моим щекам, и я не вытирала их, боясь, что он заметит и замолчит.

— Отдыхай, — сказал Ярвен, поднимаясь с табурета, и клюка его глухо стукнула о каменный пол. — Поскорее набирайся сил и возвращайся к нам.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась, а я осталась одна, глядя на розы, которые Мила поставила на тумбочку, и вдруг поняла, что если бы сейчас мне предложили вернуться в Элдору, во дворец, где я когда-то мечтала быть счастливой, — я бы отказалась.

Деймен пришёл поздно — я уже начала думать, что он не придёт, решив, что я заснула, и оставит меня одну до утра, но дверь всё же скрипнула, и его тёмная фигура появилась на пороге, освещённая тусклым, догорающим пламенем свечей.

Он опустился на край кровати, и я сразу заметила, как сильно он устал — под глазами залегли тени, плечи поникли, и от него пахло какими-то горькими, едкими травами, которые он, наверное, смешивал в лаборатории весь день, пытаясь отыскать среди своих старых рецептов тот единственный, который мог бы вернуть мне силы.

— Ты не пьёшь отвар, — заметил он, кивнув на кружку с остывшим травяным настоем, которую я так и не пригубила.

— Я не хочу, — ответила я, и уголок его губ грустно дёрнулся вниз.

— Хочешь или нет — не важно. Тебе нужно восстановиться, а ты упрямишься, как ребёнок.

— Я не ребёнок, — возразила я, и он недовольно покачал головой, но глаза его смеялись.

— Знаю, — его рука легла на мою, пальцы сжали запястье, проверяя пульс. — Ты слишком много отдала, Солери. Слишком много для одного раза. Я не хочу, чтобы ты… — он замолчал, и я увидела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые, наверное, стоили ему больших усилий.

— Чтобы я умерла? — спросила я тихо, и он не ответил, только его пальцы сжались сильнее, почти больно, и я поняла, что угадала.

— Пей, — сказал он, протягивая мне кружку, и я поднесла её к губам, чувствуя, как горький, травяной вкус разливается по языку, и глотала, не морщась, потому что он смотрел, и я не хотела показывать ему свою слабость.

Когда я выпила всё до дна, он забрал кружку и поставил её на тумбочку, рядом с розами Милы. Я заметила, как его взгляд скользнул по цветам, задержался на тёмных, бархатных лепестках, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли одобрение.

— Тебе идут розы, — сказал он, и я не поняла, шутит он или говорит серьёзно. — Тёмные, как моя душа.

— Ваша душа не такая уж тёмная, — проворчала я, а Деймен усмехнулся, но не стал спорить.

Я смотрела на него и не верила своим глазам — кожа на его шее и скулах, ещё недавно стянутая страшными, багровыми рубцами, теперь стала ровной и чистой, только несколько бледных, едва различимых линий напоминали о том, что когда-то здесь горел огонь, который не могли потушить двести лет. Чёрные вены, которые пульсировали под кожей, как ядовитые змеи, исчезли совсем, оставив после себя только гладкую, здоровую плоть, и его лицо, теперь красивое, сильное, было таким спокойным, каким я не видела его никогда.

— Вы исцелились, — выдохнула я, дрожащим голосом, потому что смотрела на его лицо — чистое, без единого рубца, без тех страшных, багровых полос, которые ещё недавно стягивали кожу на скулах и шее, — и не верила собственным глазам.

Он был так красив, что дыхание перехватывало. Я привыкла видеть его совсем другим: израненным, обожжённым, а эта новая, чистая красота пугала меня сильнее, чем его прежние шрамы. Я боялась, что это сон, что он исчезнет, стоит мне моргнуть, и я останусь одна с его старым, измученным лицом, которое успела полюбить таким, каким оно было.

— Благодаря тебе, — непривычно мягко и тепло улыбнулся Деймен. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

Я не ответила, протянула руку, чтобы коснуться его щеки, провести пальцами по гладкой, чистой коже, убедиться, что это не сон, что он действительно исцелился, что проклятие, которое терзало его два столетия, наконец-то отступило. Но он мягко перехватил мою руку на полпути, бережно сжал её в своих ладонях, как самую драгоценную вещь в этом мире, и покачал головой.

— Не сейчас, — его голос был таким тихим, и таким ласковым, что я замерла. — Ты слишком слаба, маленький свет. Любое движение — и ты потеряешь сознание. Лежи смирно.

— Но я хочу посмотреть на вас, — возразила я, чувствуя, как внутри просыпается глупое упрямство, капризное, почти детское, потому что я устала быть сильной и мне хотелось просто быть с ним. — Вы возвышаетесь надо мной, как статуя, а я лежу, как бревно. Это нечестно.

Я никогда не видела его таким, без маски, без привычной колючей усмешки, без той ледяной брони, которую он носил, как вторую кожу. Он смотрел на меня открыто и тепло, и от этого взгляда у меня сжалось сердце, потому что я вдруг поняла, как долго он прятал настоящего себя.

— Капризная девочка, — его ладонь легла на мою щёку, большим пальцем очертила скулу, и я замерла, чувствуя, как его гладкая, тёплая кожа, прикасается к моей. — Ну, смотри.

Он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, так близко, что я видела каждую чёрную ресничку, каждый оттенок его карих глаз, в которых отражался свет догорающих свечей, и мне показалось, что время остановилось. Он взял мою руку и приложил к своей щеке — медленно, осторожно, как будто боялся, что я исчезну, и повёл моими пальцами по линии челюсти, по скуле, по виску, туда, где когда-то были страшные ожоги, а теперь осталась только чистая, ровная кожа.

— Видишь? — спросил он тихо. — Всё прошло. Благодаря тебе.

Я не могла говорить, потому что его лицо было таким красивым, что у меня кружилась голова, а сердце билось о рёбра, часто и гулко, как у перелётной птицы, которая наконец-то нашла свой дом. Я провела пальцами по его скуле, по губам, и он не останавливал меня — он смотрел и улыбался. В этой улыбке было столько нежности, что я тихо, облегчённо рассмеялась, потому что всё было хорошо, потому что он был жив, потому что проклятие отступило, потому что я была рядом с ним.

— Вы такой красивый, — выдохнула я, и он усмехнулся, то ли смущённо, то ли растерянно.