— Да, — сквозь зубы ответила Анка.

— Он оскорбил вас, ушел… У вас нет к нему или к его отцу личной злобы?..

Анка потемнела и, ни слова больше не промолвив, вышла из Совета. За ней последовал Дерябин.

Суворин не остановил их, даже не поглядел вслед. А Семену рассеянно сказал, занятый какими-то своими мыслями:

— Вы тоже можете быть свободны. Когда вызову, не откажите явиться. Погодите минутку. — Он кивнул на боковую комнатушку. — Разрешите мне тут позаниматься и отдыхать вечерами, а то шумно в общей комнате.

— Располагайтесь, если нравится.

На улице Гасилин догнал своих друзей. Дядя Хрящ возмущенно и страдальчески жаловался:

— Что же это получается, золотые?! Он так ставит допрос, будто мы в чем виноваты. Ну и чудородие приехал!

Семен тоже был обижен, но что-то заставило его возразить Дерябину:

— Он все-таки обходительно говорил… А знаешь, что я думаю?.. — Семен приостановился, осененный догадкой. — Может, он для начала так, по верхам берет.

— Мудрено что-то, не моего ума дело, — проворчал Самсон.

После по Усладе разнесся слух, что приезжий вызывал по очереди братьев Каплиных, Филиппа. Держал каждого чуть ли не по целому дню. Но мер никаких не принял, ограничился только тем, что отобрал у них подписки о невыезде.

Услышав об этом, Семен повеселел, подбодрял Дерябина и Анку:

— А я вам о чем говорил! Лиха беда — быков за рога веревкой обмотать, а там не уйдут. Он, не то что мы, сторонкой подходит.

И Семен ждал, что Суворин вот-вот позовет его. Но прошел день, другой, — приезжий словно забыл о нем. Опять же рассказывали, что Суворин вечерами бродит по селу, заходит к жителям, иногда кое-кого приглашает к себе; но о чем спрашивает — дело тайное. Больше же всего он сидел в Семеновой боковушке, что-то писал и пил чай из огромного сельсоветского чайника.

Однажды Семен не вытерпел, рано утром сам зашел к Суворину. Тот завтракал: ел с хлебом крутое посоленное яйцо, прихлебывал из объемистой жестяной кружки крепко заправленный фруктовым чаем кипяток. Был он теперь в шевиотовой синей гимнастерке, подпоясанной широким командирским ремнем, и запросто подал Семену большущую ладонь, при пожатии несколько раз слегка встряхнул его руку.

— Садись. Меня Петром Петровичем звать. — Он чуть пощелкал по кружке, боясь опрокинуть ее. — Кузнец Порохин сделал. Мастер хороший, а на язык тугой. Очень тугой. Чаю хочешь? У меня еще одна посудина есть. Тоже по мне Порохин смастерил: громадную. Пей! Я иных гостей потчую.

— Не хочу, — отказался Семен.

— Сердишься?

— Есть на что.

— Вот и зря. — Суворин отодвинул кружку, с шумным вздохом потер грудь. — И-эх вы, люди добрые!

— Мы не со всеми добрые! — уже горячась, возразил Семен. — С некоторыми мы злые. Вам это надо бы знать.

— Вижу, вижу вашу злость… — Петр Петрович похлопал себя ладонью по шее. — А это вот что, — самим под топор совать? Это доброта или злость? Глупость, дурь! Я понимаю, драка идет, могут быть и жертвы. Да ведь надо знать, за что гибнешь. И старика жаль. Видать, преданный был человек.

Семен невольно потянулся к кружке и отпил глоток, — такая вдруг склубилась в груди горечь и так захотелось погасить ее.

— Вы меня этим не терзайте, — откашлявшись, проговорил он. — Только моя подушка знает, как я себя за это кляну. Я за неделю, может, на пять лет старше стал. Кончилась моя молодость, поумнел. — Помолчал и добавил с холодной яростью: — Что же, морда в крови — злее будем…

— Вот это правильные слова! — согласился Суворин, и грубоватое лицо его от загоревшихся глаз стало мягче, живее.

— Мы понимаем, за что враги хотят погубить нас, — не слушая, продолжал Семен. — Не за золото, не за серебро, как некоторые думают, — напомнил он с прежней обидой. — У нас, кроме чистого сердца, никакого капитала нет.

Суворин, опершись руками о стол, поднялся во весь свой рост, сказал внушительно:

— Слушай, горячая голова, не путай ты меня и сам не путайся. А тебе известно, какой по Усладе слушок пущен? Будто шел Пряхин в волость с крупными общественными деньгами, налоговые суммы, что ли, понес. Надо же выдумать такое! И как будто из-за этих денег его и прихлопнули. Кому-то выгодно так дело представить. А что доказывал Яков Силаев? Дескать, Воеводина по личной злобе клевещет на него. По той же злобе и покойный Назар Климов заявление подал. Надо это проверить? Надо эти слухи в народе разбить, чтобы люди поняли, из-за чего идет борьба? И чем больше вас сердят мои вопросы, чем громче вы возмущаетесь и шумите по селу из-за этого, тем лучше. Тем скорее народ разберется — где сплетня, где правда. Сердитесь крепче — я человек терпеливый, да и на пользу этот ваш шум.

— Понятно, — успокоился Семен. — Я примерно догадывался. А все-таки прямо бы нам сказали об этом? Или не доверяете?

— Успею я с вами наговориться, Гасилин. Никуда от нас это не уйдет. Да и что вы мне нового скажете? Только то, что я уже знаю?.. — Суворин вдруг стукнул кулаком о бревенчатую стену — и гул прошел по комнатушке, казалось, вся она вздрогнула. — Вы лучше вот это помогите мне прошибить! Молчат…

— Испуган народ, — подтвердил Семен.

— То-то и оно! — Петр Петрович опустился на табурет, придвинул к себе бумаги, сказал прежним почти безразличным тоном: — Идите уж. Понадобитесь, попрошу.

Прямо от Суворина Семен зашел в кузницу к Порохину, потом к рыбаку Пилясову, обоим твердил одно и то же:

— Вы что же языком плохо шевелите? Резать надо! Что знаете, что подозреваете, — все выкладывайте. Или боязно?

Кузнец огромными клещами выхватил из горна раскаленный до вишневого цвета лемех, сунул в кадку с водой и сквозь свист и шипенье остывающего железа, весь окутанный теплым паром, прогудел:

— Обдумываю. Тут с кондачка нельзя. Сунешь руку в кипяток — ошпаришь. Сперва остудить надо… Дуй! — зыкнул он на зазевавшегося у мехов подручного мальчишку.

Пилясов чинил в избе старые сети, неуловимо быстро орудуя липовой иглицей, говорил:

— Подозрения выкладывать легче всего. А он их — на бумагу. Из бумаги не вырубишь. Нет, только самые крепкие факты нужны. Подбираю.

Вечером Гасилин навестил Анку. Долго мялся, собираясь что-то сказать, но не решался. Анка начала первая — взяла его за руку, прямо посмотрела в глаза:

— Ну, надумал, Семен?

Пастух смущенно усмехнулся:

— Что же, хозяйка, можно бы и порыбачить. Сколько платить собираешься?..

— Что поймаем — вместе, что упустим — пополам, — отшутилась она. — Заходи, снасти будем в порядок приводить…

— Ряда сходная. Да вот приезжий этот… Помочь надо ему, вызвать может.

— Что толку в твоем приезжем, — сердито нахмурилась Анка. — Ходит по Усладе, старые сплетни собирает. Вырос велик, а ума не накопил.

— Нет, он дельный мужик, — не согласился Семен.

Он хотел было передать свой разговор с Петром Петровичем, но Анка перебила:

— Не завтра же поедем. Сказано — снасти надо подправить. Успеешь с ним повидаться.

Теперь они по целым дням копошатся над дедовскими снастями. С непривычки Семен работает неумело. В ладони ему то и дело впиваются удочки, он ругается, сосет из ранок кровь. Снасть у него переплетается в чудовищные узлы. Анка посмеивается над ним, а пастух сердится, глядя на ее проворные тонкие пальцы, быстро мелькающие между удочками.

— Дело хорошее, — как бы оправдываясь, говорит Семен. — Наловим артели рыбы, пока пахать не начали. А начнут — и я за плуг попробую стать.

Анка вызывающе бросила ему:

— Поедем с тобой на старые места, где мы с Яшкой встречались. Должно быть, еще трава на тех местах не выросла…

Семен беззлобно отбивает удар:

— Значит, часто ты ходила плакать на эти места, если трава не растет; значит, твоими слезами траву выело…

— Брось кусаться, надоело! — рассмеялась Анка.

— Я тоже об этом говорю.

Перед солнечным восходом тронулась застоявшаяся Волга. В рассветной синеве между берегами слышится сухой треск. Льдины громоздятся друг на друга, яростно лезут на берег. Подрезанные льдинами, сползают в воду гуменные плетни, ометы соломы, а местами даже бани и сараи нерадивых хозяев. Пенясь и крутясь между льдин, вода валом захлестывает левый песчаный берег, подтачивает крутой правый, усладовский. Яр дает трещины. С тяжелым гулом обрушиваются глиняные глыбы и шлепаются в воду.